"Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 - Харальд Хорф

На лоб ложится теплая женская рука – и отчего-то боль чуточку отступает. Даже кажется на миг, что есть силы распахнуть глаза и увидеть ту женщину… до чего же хочется ее увидеть.

Голос шепчет над самым его лбом – не молитву шепчет, заклятие. Слов не разобрать, но страх, что вместо крови разливается по венам, сомнений не оставляет – женщина взывает не к Богу.

Вдруг где-то хлопает дверь, и тишину взрывает голос старухи:

– Ты что творишь, окаянная!

Шепот прерывается – недолгая борьба. Но молодая грубо отталкивает старуху:

– Оставь, Акулина, я уж решила все, – молвит спокойно и осмысленно.

А после идет к изголовью и отворят окно, впуская вместе со свежим воздухом все звуки деревенской улицы.

– Ежели ты примешь его, то приходи… – шепчет она в окно.

Снова ложится теплая ладонь на лоб, вновь возвращается страшный шепот.

– Дура ты, дура! – шипит из угла старуха. – Почто нежить плодишь?!

Молодая не отвечает. Или он просто не слышит ответа, потому как сознание снова начинает гаснуть.

Последнее, что доносится – это хлопот птичьих крыльев рядом с головою. И он летит во тьму…

* * *

– …Вы простите, Дмитрий Михайлович, мне правда надо идти, – горячо шептала Лара где-то на границе сна и яви. – Я должна, господин Харди ждет внизу. Вы не ругайте его, он хороший. Он мне поможет. А вы поправляйтесь. Поправляйтесь скорее и отыщите меня.

И там же, на границе сна и яви, он почувствовал на своем лице ее губы, показавшиеся ему воспаленно-горячими. Только она поцеловала его не в лоб, как целуют больных или покойников. Отчего-то влажный след Лариных губ остался на щеке.

А потом Рахманов открыл глаза. Он не понимал, сколько времени прошло – миг, сутки? Лары не было, но щека все еще горела ее поцелуем.

Лары не было – она ушла с Харди. Ушла навстречу своей гибели, а он валялся без сознания и совсем ничем ей не помог…

Лары не было, и Рахманов даже не чувствовал ее присутствия – ни в комнате наверху, нигде.

Превозмогая мигрень, он сел на постели. Его постели в номере «Ласточки». Вокруг стояла густая мгла, и он с полминуты вглядывался в черный квадрат неба за окном, покуда глаза не начали привыкать к темноте – и только тогда осознал, что не один в комнате…

Лара?

Нет, она ушла с Харди.

Женщина, что слилась с темнотою, казалась смутно знакомой. От нее исходила волна тревоги и – больше ничего. Рахманов знал лишь, что она уже давно стоит здесь, опершись спиною о стенку и не рискуя приблизиться. Высокая, статная, с белокурыми косами, уложенными на голове короной. Лицо ее скрывала тень.

Больше ничего узнать Рахманов не успел. Поняв, что он очнулся, она захотела уйти – сказала веско напоследок:

– Оденьтесь. Жду вас в буфете. И поторопитесь, прошу.

Медлить Рахманов не стал. Ноющая от боли голова не помешала одеться за две минуты и выйти в ночной коридор гостиницы. Слабый свет лился только из-под одной двери – ее-то Рахманов и толкнул без лишних раздумий.

Это и был буфет. Свечей здесь оказалось больше, чем у него, и Рахманов в этот раз без труда узнал белокурую статную женщину в темно-синей юбке и белой блузе. Руки ее заметно подрагивали, когда она разливала ароматный травяной чай в две чашки.

Хозяйка пансионата. Она же приемная мать Лары.

«Приемная ли?» – в который уж раз задумался он, вглядываясь в тонкие женственные черты ее лица. Но ответа не знал.

Женщина эта любила Лару именно так, как любила бы мать. Вот только примешивалось к той любви что-то иное, лишнее и дикое. Пугающее даже Рахманова. Что-то тяжелое было у нее на сердце: Рахманов чувствовал это на расстоянии, а заглянуть себе в глаза Юлия Николаевна пока что не позволила.

– Не спится, Дмитрий Михайлович? – Голос ее оказался хриплым, грубоватым. Совсем не похожим на голос Лары и, в то же время, необычайно знакомым. – Не стойте столбом, сядьте, в ногах правды нет. Чаю со мной попейте.

Рахманов спорить не стал, сел за маленький круглый столик напротив хозяйки. Пригубил чай под ее тяжелым взглядом. И уж потом, чувствуя, как мутнеет сознание, понял, что чай в чашке был непростым. Лицо хозяйки пансионата начало расплываться, все чувства как будто притупились, а дар… Рахманов смотрел в ее льдисто-голубые колючие глаза и совсем ничего не видел. Пытался, было проморгаться, чтобы согнать наваждение, но она его остановила:

– Ну-ну, будет. Скоро пройдет все, не пужайтесь, Дмитрий Михайлович. Это чтоб вы лишним себе голову не забивали, а выслушали меня со спокойствием да сделали, что требуется.

Какое уж тут спокойствие: Рахманов все пытался очнуться от дурмана – безуспешно. Он чаю сделал-то всего глоток. Очевидно, не напиток навел сей морок, а душистый аромат травы. Рахманов, не вполне отдавая себе отчет, смахнул чашку со стола. Пользы это не принесло – тем более что в руках Юлия Николаевна держала вторую такую же.

– Да выслушайте же! – теперь прикрикнула она. – Ларка сбежала!

Для Рахманов это не было новостью, однако то, что взволнована хозяйка именно сим фактом, он отметил.

– Куда сбежала?

– А то вы не знаете! В усадьбу. К Ордынцевым, – она поставила чашку на край и через стол подалась к Рахманову. – Верните ее, Дмитрий Михайлович! Немедля пойдите туда и верните паршивку домой! Удумала тоже… совсем страх потеряла…

Ладони ее бестолково метались по столешнице и подрагивали. А потом все-таки ухватились за руку Рахманова.

– Скажите ей, как увидите, что я ругать не стану! Пусть только вернется – я ее мигом прощу!

Столь горячо звучали ее слова, что Рахманов почти поверил. Да только глаза Юлии Николаевны, лихорадочно горящие, колкие, как две иглы, подсказывали, что Лару в лучшем случае запрут в комнате, ежели она вернется.

Впрочем, в сложившихся обстоятельствах для нее это скорее обернется благом… и все же Рахманов не собирался вступать в сговор с этой женщиной.

– Отчего же вы сами не пойдете? – Он вытянул руку, еще пытаясь вернуть ясность рассудка.

– Я не могу… – выдавила она через силу и поджала губы, не желая давать пояснений. – Не могу пойти туда. Ежели вы мне откажете, Дмитрий Михайлович, то мне некого более просить. Только вас она и послушает.

Да, его Лара послушает. Особенно, если он велит ей вернуться домой – велит так, как умеет. Да только хозяйке «Ласточки» откуда о его даре знать? Сознание путалось, но в одном Рахманов был уверен: эта женщина