Тринадцать - Андрей Готлибович Шопперт

— А что поменяется? Всё одно упрямый, заберёт, — пожала плечами хельга, но глаза смеяться не перестали.

— Ну, там либо шах, либо осёл сдохнет.

— Что за шах? Ладно, после расскажешь. А сейчас давай лежи и постанывай. Я тут тебе травки дам попить, так тебя вывернет сразу. Не боись, не отрава, наоборот, чистить живот от грязи и отравы. Не боись. Зато Савелий точно отстанет. Должон отстать. Хоть и упрямый.

Глава 18

Событие пятьдесят первое

Дядька — гад. Даже при всех его положительных качествах — гад. И что в нем победило, заставив три дня просидеть рядом с больным племяшом: любопытство, жадность или забота о пацане, не надо гадать. По тридцать три процента каждого. И один процент — подозрительность. Не верил этот дружинник в хворь племянника, хоть все симптомы на лицо и лекарка, она же ведьма, уверяет, что хворь у родича, и хворь серьёзная. Лежать надо и настойки её горькие пить.

Про заботу. Питьё хельги не подвело. Выпил его Коська и ничего не почувствовал. Пять минут проходит, полёт нормальный, лежит себе на сундуке и умирающую лебедь изображает. Дядька вернулся с водой и потянулся было ко второму линю, но руку вдруг отдёрнул и спросил племяша, а где у того мешки чистые складированы.

— Вона тама… — и тут секундное помутнение в голове, рывок к двери и… не получилось. Получилось на дядьку, стоящего в проходе, струю из рота выпустить.

— Точно хворь, я же говорила, — обрадовалась бабка Ульяна.

Но дядька не уехал разочаровавшись, решил посидеть с больным родичем. Решил стакан воды умирающему подать. Больше-то некому.

И вот дальше уже любопытство. Жорик тут приходит как раз, глядит на натюрморт и спрашивает в носу порядок обустроев:

— Не будем сегодня гуся коптить?

Да, договорился с ним Коська, что успешный опыт по копчению рыбы продолжится копчением гуся. Он как раз просолиться должен. В смысле, они. Разговор был утром, ещё до того, как парнишка спать лёг, тогда о скором визите родича никто и не подозревал. Линя и судака холодного копчения Савелий Коробов пробовал, а вот гуся… Не, ну как тут уедешь восвояси и племяш хворый, и гусь коптится. Гуси. Три. Хоть и по кускам.

В этой же плоскости и жадность. Если продать в Менске линей и гусей холодного копчения, то можно немного серебра на чёрный день отложить. А этот гусь (кусочек малый), презентованный княжьему кухарю совсем желание того заиметь такого ученика, как Касьян, возбудит в толстячке.

Результат такой — гуся Жорик с братом Иваном и сестрёнкой Стешкой коптили, как и рыбу, два с половиной дня и всё это время дядька был при племяше, ну, правда, ещё к брату, в кузницу, наведывался, поругаться насчёт дележа таверны, куриц, коней и прочего и прочего. Вернулся он от брата с кровоподтёком на скуле и порванной рубахой. Это, наверное, он второго племяша Ивана учил русскому кулачному бою. Не, ну не могли же родные братья подраться из-за наследства невеликого? Хотя Орлик вполне себе великий жеребец. Да и красавец. Блондин. Настоящий, не крашеный. Больше гривны новгородской стоит. Ну, не меньше. Высокий и мощный конь.

Хуже всего было Коське. Что такое синяк на скуле, так, «Пустяки, дело житейское», как говаривал Карлсон, которого вроде бы Нильс зовут. Нильс Карлсон. А вот Коське, чтобы поддерживать версию с желудочной хворью приходилось время от времени, раза два в сутки пить опять бабкину микстуру для отравленных. Он даже вкусные вкусности есть перестал. Всё одно не в коня корм, все на земле окажется. Перешёл на обычную полбу, лишь чуть сдобренную льняным маслом. Каждый раз Коська подгадывал, стараясь блевануть на дядьку, чтобы тот наконец уехал. И нет. Упёрся. Гусь важнее. Парень устал, горло саднило, отжиматься, подтягиваться и бегать нельзя было. Хорошо хоть удалось договориться с Фроловичами и те приносили половину рыбы, извлечённой из морды. Но коптильня занята гусятиной, жарить нельзя и некому — главный жарщик страдает от хвори желудочной, пришлось уговорить всё того же Жорку рыбу солить и вывешивать сушиться на солнышке.

На третий день, дядька, чтоб его черти забрали, отдегустировал гусятины холодного копчения, посмотрел на страдающего племяша, на строгую хельгу, брови и без того насупленные ещё и взлохматившую, перекрестился и посетовал.

— Все, Коська, недосуг мне больше с тобой возиться. Эвон, баба Ульяна обесчала за тобой бдить. Я же поеду, а то тама потеряют меня, я на два дни отпрашивался, а тут четвёртый пошёл. Заставят седмицу из караулов не вылазить. Поеду. Теперь уже к началу следующего месяца приеду. В начале Зарева буду (август). Ты соберись племяш к тому времени, точно заберу.

С собой родич увёз три мешка. Один с линями холодного копчения, другой с гусятиной схожей обработки, и в третий сушёную рыбку из прошлых запасов всю смёл. Жалко, конечно. Столько труда, да и Жорику теперь прорву пирожков должен. И млет с хренью. Всё имеет свою цену, в том числе и эксплуатация детского труда.

Наверстает теперь, но как подумает пацан, во что ему родичи обходятся, так слёзы из глаз брызжут. Что он им мать⁈

— Баб Ульяна, а сколько мне ещё эту горько-солёную дрянь пить? Может, я уже стал великим волшебником? Может, хватит?

— Тры дні засталося. (Три дня осталось). А, Касьян, ты мне хотел рассказать про шаха и осла, кто из них сдохнет.

— М… Дядька один… Купец в таверне у нас соседу рассказывал, а я подслушивал. В Багдаде один хитрец пообещал шаху, что осла научит говорить за двадцать лет, если будет жить во дворце на полном довольствие. А его жена спрашивает, а что будет если ты не научишь осла разговаривать. А тот и говорит, что ерунда, либо шах, либо осёл сдохнут.

— Три дня осталось. Не помрёшь ещё. Да, ты мне девять рыбин жаренных должен. И не через двадцать лет, а по три каждый день. А там снова пойдём на камень.

Событие пятьдесят второе

Книгу красную Коська иногда доставал вечером и даже открывал. Вот только… Снимает тряпицу, в которую книгу завернул, вытаскивает из бретельки язычок, тянет вверх обложку, и тут перед глазами круги начинают кружиться. Разноцветные. И не мутить начинает, в прямом смысле этого слова, не выворачивается желудок, а словно на карусели долго