Тринадцать - Андрей Готлибович Шопперт

тут понимает, что он дебил. Лодка-то на этой стороне. Бросил Коська рыбу и к лодке помчался, запрыгнул в неё и стараясь не спешить, чтобы не шлёпать вёслами, перегнал её в камыши и назад уже вплавь. А одежду снять не догадался. Пришлось к постоялому двору выходить мокрым, благо там нет никого. Бросил рыбу и за второй порцией.

Пробегает он у того места, где бой случился и решил проверить, не упустил ли чего, прибираясь. И получилось, что хреновый из него убийца. Полно мест, где любой, даже пацан несмышлёный, поймёт, что тут людей убили. Кровь на траве и на мху, кровь на деревьях и траве, а ещё из дерева стрела его первая торчит, которой он по первому разбойнику промахнулся.

Час парень наводил порядок. Получилось хреново. Пришлось копать землю под кустом своим и кровь присыпать, а потом притаптывать. Если будут следы искать, то точно найдут. Утешало лишь то, что здесь почти по этой тропе никто не ходит. Так, иногда мальчишки на озеро. Но сейчас покос и пацанам не до рыбалки. Все работают, один он «дурью мается».

Пришёл еле живым от усталости Коська домой, потрошит рыбу, и тут братья Фроловичи приходят и ему прутья для корзины приносят, ну, как для корзины, это он им сказал, сам же хотел вторую морду поставить. И стоят насупленные, мол, чего теперь?

— Мир? Давайте я вам четыре рыбины дам, за работу.

Друзьями не стали, но убрались восвояси Стёпка и Сенька с более разглаженными рожицами. Более того, Коська их купил… Купил у них… Договорился поменять шесть жареных рыбок с майонезом на два стожка. Не друзья — партнёры.

Вот всё это закончив, парень и отправился спать. Заслужил. И тут дядька Савелий из Менска прискакал.

— Эй, племяш, ты чего это днем спишь? А робить кто будет?

Событие пятидесятое

Полурадостный, полунаставительный, полуосуждаемый монолог дядьки Савелия закончился чавканьем. Дружинник ухватил со стола, куда Жорка сносил готовых линей холодного копчения, несколько крупных рыбин, понюхал, по-богатырски втянув воздух, и оторвав одному, побольше который, голову, стал рвать его зубами на куски.

— Приятного аппетиту, — не сказал. Сказал Коська другое.

— Ой, худо мне, дядечка. Ой, худо. Лекарку бы мне.

Иодом себе подмышкой мазать парень не стал. Нет ртутных градусников, как, впрочем, и йода тоже нет. Придумал этот ход парень только что. Нет ни малейшего желания Ванькой Жуковым становиться. Посудомойкой, сироткой, которого будут все шпынять при дворе князя. Ещё и непонятно какого князя. Дядька совсем пацана запутал, разные имена называя, то что-то явно литвинское — Скирга́йло, то русское, ну в смысле, православное. И князь не Минский, а Полоцкий. Так, где тот Полоцк, до него вёрст сто пятьдесят на север, не мог дядька из-за него три дня сюда скакать. Это Минск тут под боком, километров двадцать до него.

— Хворь? — дружинник даже на минуту чавкать перестал. — А ну, — он подошёл поближе к парню, склонился над ним, даже лоб ладонью потрогал, — Бледный и глаза красные. Добро, лежи пока. Я схожу за Ульяной. Если дома…

Дядька ушёл, не закрыв двери и рыбины из рук не выпустив.

А Коська стал лихорадочно выдумывать себе болезнь. Нет, тут понятно, что хельга его — симулянта мелкого, сразу на чистую воду выведет. И чего делать? Простуда? Колика желудочная? Тошнит? Цель простая. Придёт бабка Ульяна и скажет дядьке, что да, хворь у племяша. Бяда. Обезножить может, нельзя его поперёк седла в Менск тащить. Исчо издохнет по дороге. А ежели от него хворь на двор весь княжий перекинется, ты Савелий Прокопьевич бери руки в ноги… М… Бери линей в сумку и езжай. Через три — четыре седмицы приезжай. Постараюсь выходить парубка, не дам сгинуть. Ежели Господь ещё подмогнёт.

Месяц свободы, за который он может и с бандой разобраться, и силы хоть немного накопить и… да, много чего можно за месяц успеть, там может дядьке и не до него станет. Где-то ведь сейчас Ягайло с дядькой Кейстутом воевать начнёт. Там ещё и крестоносцы поучаствуют, кажется. Нет, не помнил Константин Иванович точно все события ближайших нескольких лет, но точно всем вокруг будет нескучно.

Остаётся главная проблема, нужно чтобы хельга его не разоблачила, а наоборот, признала нетранспортабельным. Как-то надо с ней наедине остаться и переговорить. Куда-то дядьку услать хоть на пару минут надо?

— Эврика! — Коська подскочил с сундука и схватился за большое деревянное ведро с водой. Оно было почти полное, вчера вечером с колодца принёс. Река ближе, колодец как раз у хельги на дворе. А только Константин Иванович понимал, что в реке столько всякой заразы плавает, что не стоит её пить, лучше пятьсот метров пройти и набрать колодезной воды, тем более что всё равно за питьём идти к бабке Ульяне.

Сейчас он схватил ведро и пока дядьки нет, вылил её на грядку с горохом.

И только успел снова улечься на диван (сундук), так и не придумав, чего у него болит, как во дворе послышались голоса.

— Хворый? — бабка она бабка, конечно, но не дряхлая. Крепкая старушенция. Вот и сейчас, после пробежки в пол кэмэ ни отдышки, ни кряхтения. Хвать сразу Коську за шею и душить начала.

Это только, когда паника улеглась, Касьян понял, что хельга так у него пульс проверяет. Хотя… чёрт их знает этих ведьм, может и чего другое проверяет. Ток жизненных сил?

— Пить! Дайте воды, — прохрипел парень и руку, скрючив, к ведру с ковшиком протянул.

Дядька, чуть сдувшийся за последние десять минут, кинулся к ведру, но там, как назло, воды не оказалось.

— Нет воды? — может Савелий и хороший человек, вон в лице переменился, воды в ведре не обнаружив, переживает за пацана и должно быть добра ему желает, в Минск, ко двору, перетаскивая. Попасть на княжеский двор должно быть мечта любого крестьянина. Всегда сыт, всегда защищён. Ну, почти всегда.

— С реки нельзя. Ко мне назад беги, из колодца неси, — оба на! колдунья явно ему подыграла.

Дядька недоверчиво глянул на ведро деревянное, на Коську, на ведро, на дверь, на хельгу и наконец вышел, чуть дверь не снеся широченным плечом.

— А теперь рассказывай, Касьян, что это за хворь такая к тебе вдруг привязалась? Не хочешь в Менск с дядькой ехать⁈ Кухарить не хочешь при князе? — задребезжала смехом ведьма.

— Баб Ульяна, ты скажи,