Цвет ночи. Глубокий красный - Лера Виннер

И все-таки дрогнул, — это Эрика отметила про себя не без удовольствия, — в меру настойчивая просьба перетекла на последнем слове почти в мольбу.

Для того, чтобы выставить его из дома момент был идеальный. Она почти уже решилась перейти от слов к делу, когда щенок с еще одним едва слышным «Пожалуйста» некрасиво, без намека на изящество, с которым мог бы это сделать в иных обстоятельствах, рухнул Мердоку в ноги.

— Дэн! Да что ты, черт возьми, творишь?.. — на то, чтобы сориентироваться, у Джона ушла секунда, и когда он, крепко сжав плечи, заставил мальчишку подняться, того заметно повело. — Оставайся. Ты прав, в конце концов, лишние руки не помешают.

— Джонатан, — Эрика не повысила голоса, но и на Дэна, которого тот все еще придерживал за плечи, предпочла не смотреть, словно опасаясь, что тот сотворит еще какую-нибудь дикость.

— Он останется, — Мердок поднял на нее взгляд, и даже через стекла очков было заметно, что глаза у него злые, обескураженные и испуганные. — В конце концов, это мой дом, и позволь мне решать, каких гостей здесь принимать.

И тон, и посыл были вполне ожидаемыми, и мысленно Эрика отметила, что вот это уже было ближе к классике — Мердок, спорить с которым себе же во вред.

— Хорошо. Как скажешь. Только разбирайтесь с ним сами. И его шмотки, кстати, очень рекомендую обыскать. Мне пора.

Коротко кивнув на прощание, она вышла из дома, но еще долго не могла отделаться от мысли о том, что забыла сказать или сделать нечто важное.

Глава 34

Пот, грязь и запах, отвратительный плесневый запах, въевшийся в кожу и волосы, уносило водой. Дэнни даже начал ловить капли губами, проверяя на вкус, покажется ли она нормальной, или нужно постоять под душем еще, чтобы отмыться окончательно.

От предложенной Лив гостевой спальни он отказался, сославшись на собственное, десятью минутами ранее данное обещание не отходить от Зейна, и ванной воспользовался в его же комнате.

Чистое полотенце, выданное миссис Мердок, он первым делом забросил на батарею, и теперь от контраста, возникшего при соприкосновении теплой мягкой ткани с болезненно чувствительной после прохладной воды кожей, мышцы мелко подрагивали, недвусмысленно намекая на необходимость хотя бы ненадолго расслабиться.

Расслабляться было нельзя, да и попросту негде.

Стиральная машина в углу негромко и сыто урчала, закручивая на немыслимой скорости его вещи, и хотя в легких летних брюках со множеством карманов и футболке было прохладно, перспектива хорошо постиранной свежей одежды ощутимо согревала.

Он машинально прикинул, как высушить все побыстрее, чтобы переодеться и постирать второй комплект вещей, не попадаясь за этим занятие никому на глаза, и с сожалением стащил полотенце с волос.

За время его отсутствия в спальне ничего не изменилось, — все так же скупо горел ночник, Зейн лежал в той же позе. Только дождь за окном, едва накрапывавший, пока он добирался сюда, пошел в полную силу. Ветер ударил в стекло множеством колючих холодных капель, и Дэн непроизвольно поежился, чересчур живо представив, каково было бы получить их, например, в лицо.

После ухода Эрики дом погрузился в глубокую тягостную тишину, и, не чувствуя себя в праве нарушать ее, он снова опустился на пол возле кровати.

Зейн казался не просто мертвым, — каковым, по сути, и был. Он выглядел непоправимо отсутствующим, похожим на одну из тех иссохших безжизненных мумий, на которые он вдоволь насмотрелся за время четырёхместного тура по Египту. От вида древних мертвецов не по себе делалось даже имеющему за спиной определенный багаж волку.

С мыслью о том, что это беспомощное, постепенно и неотвратимо обращающееся в прах существо — Зейн что-то внутри него упрямо мириться не желало.

Дэнни всматривался до рези в глазах внимательно, не меньше чем целых полторы минуты надеясь обнаружить отвратительную ошибку, дурацкий, чернушный, — очень в духе Эрики, — блеф.

Все было правдой, и вампир на кровати был Зейном.

Первые несколько секунд под душем он провел, кусая собственный кулак, чтобы не заорать. Потом стало легче.

В комнате было тепло, и от этого уставшие от холода и невыносимого напряжения мышцы дрожали сильнее. Настолько, что пришлось приложить усилие, чтобы унять их, прежде чем коснуться, наконец, его руки кончиками пальцев.

— Привет…

Слышит или нет, сказать это стало важно. Особенно после того, как и на ощупь его кожа оказалась именно такой, как представлялось со стороны, — сухой, тонкой, хрупкой. Наверняка, если надавить сильнее, останутся синяки.

На его приветствие Зейн, естественно, не ответил, не повернул головы, даже веки не дрогнули.

«Надеюсь, ты сейчас видишь что-то очень хорошее. Ты ведь много красивого видел в своей бесконечной жизни».

Мысли вяло ползли по кругу: запас крови в холодильнике, шкаф с посудой, комбинация кнопок на микроволновке, расписание, составленное Мердоками для того, чтобы поить вампира этой кровью по часам.

Ребра пережимало стылой тяжелой пустотой, поднявшийся к горлу и застывший в нем ком мешал дышать.

Слишком наглядно, чтобы не верить. Осязаемо настолько, что какая-то часть его хотела бежать из этого дома как можно быстрее и дальше, лишь бы не видеть этого и не знать.

Стараясь прикасаться почти невесомо, Дэнни поправил сбившиеся, ставшие жесткими и такими же безжизненными, как и все остальное, волосы на подушке.

Прежде, когда они касались друг друга свободнее, — хотя и по большей части случайно, — ему никогда не было ни странно, ни тем более противно трогать вампира. Какое-то время, — весьма непродолжительное, — Дэн еще привыкал к тому, что кожа у него чуть прохладнее, а Зейн, в свою очередь, никогда не трогал его голодным, чтобы уравновесить восприятие и минимизировать этот контраст.

Теплый свет, запах дерева и отменного алкоголя в «Александрии». Игривые, сулящие вечный праздник жизни огни ночного Нью-Йорка. Нераспознаваемый детально, но пьянящий аромат чужого парфюма и мягкие блики от лампы в старинном серебре чужих колец, — все это не просто врезалось в память, а чересчур яркой для воспоминания картинкой отпечаталось на внутренней поверхности век.

Зейн не торопил его, и сам он не торопился, сгорая от нетерпения, но желая продлить насколько удастся это выматывающую обоих, но такую будоражащую, тягуче-сладкую, с горьковатым, как у хорошего ликера, привкусом игру. Обнажившиеся, но едва заметные под верхней губой клыки. Слишком тёмный взгляд, слишком выразительная бледность. Играючи, будто невзначай продемонстрированная сила. И первый полёт над городом, — с крыши на крыши, словно