Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский

Десятилетиями я и думать забыл, каково это бывает. А тут молодое сердце колотилось всю ночь без устали, поясница не ныла, одышки не было в помине, и сил оставалось ещё на троих. Старик во мне был горд этим молодым телом.

Где-то на самом краешке сознания, под этим золотым солнцем и тонким бельём, шевельнулась мыслишка о клинике, о ребятах, о выходном, который вот-вот кончится. Я отогнал её прочь. Сегодня ещё можно. Хоть полчаса, да можно. За полторы прожитые жизни я заслужил эти полчаса безмятежности, и совесть моя молчала по этому поводу.

Я бы лежал так и дальше, до самого обеда, любуясь спящей Олесей и тихим золотым светом на потолке, наслаждаясь редким покоем. Но суровая реальность бесцеремонно напомнила о себе.

Я скосил глаза на старые антикварные часы, стоящие на тумбочке рядом с кроватью. Время поджимало, стрелки бежали. Сколько ни прячься от мира под золотым солнцем в дорогом гостиничном номере, а клинику кто-то должен открывать к приёму, и этот кто-то, увы, я. Пациенты ждать не станут.

Я осторожно начал выбираться из-под тёплого одеяла, стараясь не потревожить её сон, нащупал босой ногой прохладный паркет, когда Олеся сладко, всем телом потянулась и приоткрыла один глаз.

— Спи, спи, — я наклонился и бережно поправил сползшее с её плеча одеяло. — У тебя сегодня законный выходной, ты его честно заслужила. Номер я оплатил до самого обеда, ни в чём себе не отказывай. Валяйся тут как королева, закажи завтрак прямо в постель, помни эти царские простыни. Я всё устроил, всё продумал.

— М-м-м, — Олеся блаженно, протяжно замурлыкала, перевернулась на спину и подтянула простыню к самому подбородку, лукаво поглядывая на меня из-под спутанных волос. — А знаешь что, Покровский? Ты ведь сегодня ночью был просто великолепен. Честное слово. Вот ни капельки, ни вот столечко не ожидала я такой прыти и такого огня от человека с душой ветеринара. Древняя у него душа, видите ли. Ну-ну.

— Древняя душа знает толк в жизни и её радостях, — я с достоинством принял комплимент и сел на край необъятной кровати, натягивая через голову рубашку. Потом, застёгивая верхние пуговицы, обернулся к ней и сказал. — А раз уж я, по твоему авторитетному медицинскому заключению, так хорош, то имеется у меня к тебе одно деловое предложение. Переезжай-ка ты ко мне в комнату. Насовсем. Ну чего тебе ютиться вдвоём с братом в одной комнатушке, спина к спине, когда у меня соседняя целая, на двоих как раз?

Лукавая, тёплая улыбка медленно, как тающий лёд, сползла с лица Олеси. Она поджала губы, отвела взгляд в сторону и принялась с преувеличенным вниманием разглядывать витиеватый узор на простыне, водя по нему пальцем.

— Тут, Миш, не всё так просто, как тебе кажется, — сказала она, не поднимая глаз.

— Почему не просто? — я остановился с недозастёгнутой рубашкой, и внутри у меня неприятно, холодно ёкнуло. — Я ведь, честно говоря, так и чувствовал, что просто не будет. Дело в Кирилле, да? В брате?

— Да, — она вздохнула, наконец подняла на меня глаза, и в них была какая-то незнакомая, тревога, какой я у неё прежде не видел. — Дело в нём. И ты, Миша, пожалуйста, очень тебя прошу, не дави на меня сейчас, ладно? Не торопи, не наседай. Дай мне немного времени. Я сама всё решу с братом, по-своему, как будет правильно. А там и съедемся, обещаю тебе. Только не сейчас и не сегодня.

Давить я не стал. Что бы там ни происходило между ней и Кириллом, какая бы кошка ни пробежала, ломиться в это было последним делом, и я это понимал. Я наклонился и поцеловал её, долго, чтобы запомнить вкус этого золотого утра, пообещал, что не буду торопить события, и ушёл, оставив её нежиться в солнечных лучах.

К клинике я подъехал в самом прекрасном расположении духа, какое только бывает у выспавшегося и счастливого человека. Отпер пет-пункт своим ключом, толкнул дверь, шагнул внутрь и меня встретила полная тишина. Верхний свет погашен, пациентов нет и в помине, приёмная пуста и сумрачна.

А вот из приоткрытой двери стационара доносился храп. Густой, раскатистый, с замысловатыми переливами, такой богатырский, что от него подрагивала на стене табличка «Тихо, идёт приём».

Ничего себе, подумал я с невольным уважением и усмешкой. Вот это наша Ксюша выдаёт. Иерихонская труба, а не девочка. И ведь не скажешь по виду, что в ней, такой маленькой и тихой, прячется этакая мощь. Видно, перенервничала вчера, набегалась, умаялась за день, вот и спит без задних ног. Будить её было откровенно жалко, пусть отсыпается.

Я тихонько, на цыпочках, прокрался мимо стационара к стойке, включил чайник и встал ждать, пока закипит, рассеянно прокручивая в голове слова Олеси про брата и гадая, что же там у них стряслось за загвоздка такая.

И вот, стоя с кружкой свежезаваренного кофе у стойки и вполуха слушая этот богатырский храп за стеной, я вдруг насторожился, кофе застыл у меня на полпути ко рту. Что-то в этом храпе было неправильное. Я прислушался внимательнее.

Храп шёл вразнобой, нестройным хором, на несколько разных голосов. Один выводил тонкую, переливчатую, почти девичью трель. А вот два других, вступавшие следом и перекрывавшие первый, гудели низко, басовито, на два мощных мужских регистра.

У меня по спине пробежал холодок. В моём стационаре, где на ночь оставалась одна-единственная тихая девочка, сейчас храпели в три глотки. И как минимум два из этих трёх храпов были, вне всякого сомнения, совершенно не Ксюшиными.

Я в три широких шага пересёк сумрачную приёмную и решительно, безо всяких церемоний, распахнул дверь стационара настежь.

Глаза у меня медленно полезли на лоб.

На раскладушке у дальней стены, разметавшись поверх одеяла и сладко посапывая в подушку, спала Ксюша, и Шипучка тёплым колечком дремала у неё под боком. А прямо на полу, на расстеленных в два слоя куртках и каком-то стареньком клетчатом пледе, обнявшись, как родные братья после долгой разлуки, дрыхли Саня и Денисов.

Саня по-хозяйски закинул тяжёлую руку на Денисова, Денисов доверчиво уткнулся носом Сане куда-то подмышку, и оба выводили тот самый утробный богатырский бас, что я слышал из приёмной.

Вся троица пребывала в таком глубоком, беспробудном отрубе, что хоть из пушки над ухом