Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский

И вот тут, очень кстати и очень вовремя, в дело вступил Саня.

Он неторопливо, вразвалочку подошёл к разложенному на полу дорогому инструменту, присел на корточки и взял в руки тяжёлый, новенький перфоратор. Повертел его так и эдак, взвесил на ладони, постучал гаечным ключом по блестящему корпусу, прислушался с видом знатока-ценителя.

— Хороша машинка, — задумчиво, протянул он, разглядывая перфоратор на свет. — Дорогущая. Профессиональная. Покупать дорого, а в аренда такие нынче знаете во сколько встаёт? Жуть, разоренье. И главное ведь какая нежная. Чуть что не так, уронил неловко, песочку внутрь сыпанул, водички плеснул, — и всё, кончился перфоратор, в утиль. Чинить дороже выйдет, чем новый покупать. Вот ведь незадача-то приключится, а, мужики, если он у вас тут вдруг возьмёт да и сломается ни с того ни с сего, на ровном месте. Прям все три разом. Чем работать-то будете, а? Руками?

Он поднял на бугра, ясные, до прозрачности невинные глаза. В наступившей звенящей тишине гаечный ключ ещё разок ласково, многозначительно звякнул о корпус перфоратора.

Бугор медленно перевёл взгляд с Сани на ключ, оттуда на меня, а после на маячивших за моей спиной хмурого Денисова и Ксюшу с поджатыми губами. И в башке у него явственно защёлкали невидимые костяшки счётов.

Связываться с этой ненормальной клиникой, где вчера буйный псих с монтировкой, а сегодня тихие, но недвусмысленные бандитские намёки, а завтра бог весть что, выходило себе дороже любого простоя и любых горящих сроков. Один испорченный перфоратор сожрёт всю дневную выручку, а инструмента разного тут много.

— Ла-адно, — выдавил он наконец сквозь зубы, забирая у Сани свою машинку. — Чёрт с вами. До завтрашнего утра обождём, так и быть. Хозяину доложу, что технические сложности возникли, помещение, мол, не готово. Но завтра с первыми петухами ломаем, и хоть вы тут все тресните. Ищите своего Панкратыча, у вас сутки.

— Вот и договорились, — кивнул я, не показывая облегчения. — Сутки мне за глаза хватит.

Знать бы ещё, где его, пропащего, искать.

Мы вернулись к себе, и первым же делом я снова набрал Панкратыча. Длинные, безответные гудки потянулись в трубке, точь-в-точь как весь вчерашний нескончаемый день, по словам Ксюши. Я нажал отбой, выждал, набрал ещё раз. И ещё. Результат был один и тот же, старик как сквозь землю провалился вместе со своим хвалёным купеческим словом и нашим залом в придачу.

— Ну что за человек, а! — Ксюша в сердцах хлопнула ладонью по стойке. — Дал слово, а сам сдал помещение чужим людям за нашей спиной и пропал! Это же на него совсем, ну вот ни капельки не похоже, Михаил Алексеевич! Он же дотошный до невозможности, обязательный, каждую копейку аренды до последнего рубля считает и по три раза переспрашивает! Чтобы такой человек взял и растворился на два дня, тут точно что-то стряслось. Неладное.

Она была права, и от этой правоты делалось ещё тревожнее. Панкратыч был громогласный, прижимистый, дотошный старый служака, бывший десантник, который не пропадал и на час, не предупредив всех вокруг трижды. И вдруг, в трубке оглушительная тишина.

— Стоп. Погодите-ка минутку, — Ксюша вдруг выпрямилась, и в глазах у неё вспыхнула мысль. — Валентина Степановна! Ну конечно же! Пекарша наша! Он же в неё влюблён по самые уши. Ходит к ней по десять раз на дню. Ну неужели такой человек бросит свою зазнобу без внимания на целые выходные? Да ни в жизнь! Если он кому на свете и объявится, и позвонит, то только ей! Надо у неё спросить, Михаил Алексеевич, прямо сейчас!

— Светлая ты голова, Мельникова, — я даже невольно улыбнулся, впервые за это утро. — Это лучшая мысль за весь сегодняшний день, — и тут же улыбка сползла сама собой. — Только вот беда, сегодня воскресенье. Пекарня закрыта на замок, у Валентины Степановны выходной, а домашнего адреса мы не знаем. Не искать же наугад по всему району — это бесполезно. Придётся стиснуть зубы и терпеть до завтрашнего утра.

Настроение, на миг вспыхнувшее живой надеждой, опять опустилось куда-то в пол. У меня были выторгованы сутки, только они утекали в пустоту, в бессильном ожидании понедельника.

Воскресенье тянулось вяло. Забежали две старушки с раскормленными кошками да дёрганый мужичок с лысеющим попугаем, вот и весь приём. От нечего делать, да и чтобы заглушить засевшую тревогу, я отправился в стационар делать неспешный обход.

У вольера Пуховика я задержался дольше обычного. Мой барсёнок за последние дни вымахал уже с хорошую собаку, шерсть на нём загустела, потемнела и пошла по хребту тёмными подпалинами, а когда я взял его на руки, ладони сразу обдало знакомым горячим покалыванием.

Ядро под рёбрами фонило мощно, набирая силу к самому краю, упираясь в потолок своего уровня. Эволюция на четвёртый уровень была теперь делом ближайших дней, и я нутром чуял, что вот-вот рванёт.

«…скоро уже… чувствую… большой стану… сильный, как ты…»

— Чувствую, герой, не части, — я почесал его за ухом и опустил обратно в вольер. — Дай только с делами разгребусь, а то ты мне ещё клинику по кирпичику разнесёшь на радостях.

Я отодвинул ширму в дальнем углу и заглянул к Вэллору. Дракончик безмятежно спал в своём кустарном кварцевом куполе, ровно вздымая бока, и жар над ним стоял устойчивый. Скорлупа-колыбель была вылизана дочиста, миска пуста. Он рос, ел за выводок, набирался сил не по дням.

Я по застарелой привычке потянулся к нему чутьём, осторожно, с угасающей уже надеждой, и снова уткнулся в глухую, непроницаемую стену. Самое драгоценное и тайное существо во всём этом городе по-прежнему молчало для моей эмпатии, я почти смирился с этой загадкой, отложив её до спокойных времён, которые всё никак не наступали. Опустил ширму, по привычке проверил, плотно ли сошлись края.

В двух соседних клетках шли на поправку мои недавние тяжёлые. Дикий эфирный суслик, он смирно сидел в углу, грыз морковку и всем своим виноватым видом, кажется, переживал лёгкое смущение за былое смертоубийственное буйство.

А рядом, в другой клетке, шустро носился леопардёнок, бодрый, окрепший, пускающий из шёрстки весёлые безобидные искры всякий раз, как радовался. Оба были здоровёхоньки. Завтра можно с чистой совестью выписывать и пристраивать в добрые руки.

В соседней клетке спокойным