Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский

В квартире стоял дым. Тяжёлый спёртый воздух, густо настоянный на перегаре, немытой посуде и табаке. Шторы наглухо задёрнуты, окна не открывались, похоже, несколько дней. По всему полу, по углам, под столом, на подоконнике валялись пустые бутылки из-под дешёвой палёной водки, я насчитал с десяток.

Внуков и фазенды не было. Неотложными делами за городом тут даже и не пахло. Только запертый в четырёх стенах, наглухо отгородившийся от мира старик и бутылки по углам.

На столе среди объедков темнел давно разрядившийся телефон с разбитым экраном, вот почему он не звонил и не отзывался все эти дни. На спинке стула висел тот самый приметный пиджак, в котором Панкратыч щеголял по выходным, теперь измятый и заляпанный.

В раковине громоздилась немытая посуда, в кастрюле на плите засохла какая-то еда. Человек толком не ел, только пил. Я прикинул, при такой нагрузке и в его годы сердце могло не выдержать в любой момент. Мы успели вовремя, ещё бы день-другой, и Валентина Степановна оказалась бы права со своим инфарктом.

— Ну и что это такое, Семён Панкратович? — я обвёл рукой этот разгром. — Какие внуки? Какая дача? Вы же мне сами по телефону говорили, что за город отъехали, к внукам на фазенду. А сами, выходит, тут, в темноте, с бутылкой?

— Да я… это… — Панкратыч вяло, бессильно отмахнулся и привалился к стене. — Трубы горели… надо было… не помню я, Мишаня. Туман один.

Я цепким взглядом прошёлся по старику, прикидывая. Кожа землистая, губы сухие, руки трясутся, зрачки плавают. Надо будет послушать сердце, но навскидку, обычный тяжёлый многодневный запой, обезвоживание и интоксикация. До белой горячки, до судорог и чертей пока не дошло, и то слава богу. Значит быстро вытащим.

— Понятно с вами всё, голубчик, — я решительно закатал рукава. Жалеть, стыдить и читать нотации было пока без толку, всё это потом. Сначала надо было вернуть человека в человеческий вид и в ясный рассудок. — Саня, бери его под второй локоть, не дай упасть. Тащим в ванную. Валентина Степановна, а вы на кухню, ставьте чайник и грейте воду, много воды, литра три, не меньше. И соль мне найдите, столовую, крупную.

Привести человека в чувство после долгого запоя я умел хорошо. За долгую первую жизнь я на это насмотрелся и знал самые надежные методы.

— Мишаня, не надо, я сам, я в порядке… — слабо отбивался старик, заплетаясь и оседая. — Отпусти…

— В порядке, — иронично хмыкнул я. — Вижу я, насколько вы в порядке. Но живой, уже хорошо, значит, будем лечить, — отрезал я. — Саня, держи крепче.

Мы с Саней, несмотря на вялое сопротивление и пьяное мычание, доволокли обмякшего Панкратыча до тесной ванной комнаты. Тёплая подсоленная вода, старый добрый способ «два пальца», процедуру эту я проделал над ним без церемоний и брезгливости. Панкратыч взвыл, согнулся над раковиной, но желудок его очистился, и в мутных глазах впервые проступило что-то осмысленное.

— За что-о, Мишаня… — простонал он. — Изверг…

— За дело, — коротко ответил я.

И полез в аптечку Панкратыча.

Слава всему что только может быть, там нашлось всё необходимое для такого случая — Панкратыч следил за своим здоровьем. Янтарная кислота, чтобы подхлестнуть, запустить заглохший клеточный обмен. Мощный сорбент в ампулах, чтобы связать и вывести из крови всё, что там ещё бродило и травило. Витамин B6 ударной дозой, чтобы встряхнуть измученную, заплывшую печень и заставить её снова работать в полную силу.

— Сейчас будет щипать, потерпите, — предупредил я, набирая шприц.

— Да куда ж ещё-то щипать, Мишаня, — простонал Панкратыч, но руку покорно подставил. Я набрал ударную дозу и вколол, не слушая стариковского нытья.

А финальным аккордом, не давая разомлеть и опомниться, я подвёл его обратно к ванне, открутил холодный кран до упора и направил ледяную, бьющую струю душа прямо на него, в одежде, в чём был.

Панкратыч заорал благим матом, забился, замахал руками, расплёскивая воду по всей ванной. Но это был уже не пьяный бессмысленный рёв, а вполне живой, возмущённый вопль человека, которого ни с того ни с сего окатили ледяной водой. Хмель сходил с него на глазах, смывался вместе с потоками воды.

— Холодрыга! Убива-аешь, ирод! — орал Панкратыч, цепляясь за занавеску. — Совсем совести нет!

— Совесть есть, а вот жалости к запойным у меня нет, — приговаривал я, не убирая струю. — Терпите, Семён Панкратович, это лечение. Сейчас полегчает.

— Дед, ты держись, — сочувственно подбадривал из дверей Саня, не рискуя подходить ближе. — Доктор знает, что делает. Он мне как-то так палец вправлял, я думал, помру, а назавтра как новенький.

Через пять минут под душем стоял хоть и жалкий, дрожащий, но уже вполне вменяемый, протрезвевший старик. Глаза у него прояснились, взгляд сфокусировался, и в нём проступили стыд и осознание.

Мы вытащили его, завернули в найденный плед и усадили на табурет в кухне, где Валентина Степановна, поджав губы, уже разливала по кружкам крепкий, сладкий чай.

— Я там с ума схожу, валокордин стаканами пью, всех на ноги подняла, думаю, инфаркт у него, лежит мёртвый! — она с грохотом поставила перед ним кружку. — А он тут, ирод старый, водку жрёт, как не в себя! Тьфу на тебя, Семён! Тьфу!

— Валюша… — Панкратыч виновато сгорбился, обхватил горячую кружку дрожащими руками, грея ладони, и шмыгнул носом. — Валюша, да я ж сам не хотел… бес попутал, ей-богу бес… Прости ты меня, старого дурака непутёвого. Я ж тебе всю душу извёл.

— Душу он мне извёл, — Валентина Степановна отвернулась к плите, и плечи у неё дрогнули, гнев на глазах таял, оборачиваясь жалостью. — Сиди уж, пей. Алкаш.

Но чай ему подлила, положила руку на плечо и заботливо подоткнула плед. Я смотрел на эту пару и думал, что любовь, она и в шестьдесят, и в семьдесят любовь, со всеми её гладиолусами.

Я подождал, пока он сделает несколько глотков горячего чая и немного отойдёт, сел напротив, за стол, заваленный пустыми бутылками. Саня устроился рядом, разглядывая эту батарею с интересом.

— Ну ты даёшь, дед, — он присвистнул, обводя глазами стекло. — Это ж сколько надо было в себя влить. Печень-то не выплюнул ещё? Удивляюсь, как живой.

— Печёнка у нашего деда, Саня,