Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский

— Я ж говорю, дед — кремень, — уважительно покивал Саня, выстраивая пустые бутылки в рядок на краю стола, как трофеи. — Хоть в чём-то да кремень. Я б столько не осилил, помер бы на третьей.

— И не пробуй, — буркнул я. — Мне одного пациента на сегодня хватит. Так, — я отодвинул ближайшую бутылку и поймал слезящийся, виноватый взгляд Панкратыча. — А теперь рассказывайте мне всё по порядку, не торопясь. Где пропадали столько времени? Почему трубку не брали, ни разу? Что за внезапный праздник на вас свалился, на ровном-то месте?

Панкратыч сжал кружку покрепче, чтоб унять дрожь в руках, и заговорил, глядя в чай.

— Мишаня… ты ж меня знаешь. Я ведь десять лет в завязке. Как закодировался тогда, после того случая, ни капли в рот, ни единой. И не тянуло, веришь? Совсем, ни разу, ни на свадьбах, ни на поминках. Отрезало как. А тут… — он потёр ладонью лицо. — Помутнение какое-то нашло. Сам не понял, как в магазин ноги принесли, как бутылку с полки взял, как первую открыл. Будто кто за ручку вёл. Очнулся, уже пью. И всё, понеслось колесом, остановиться уже не могу, как в яму провалился без дна. Просыпаюсь больной и даю себе зарок, всё, последняя, завязываю намертво. А потом руки трясутся, в голове муть, и ноги сами несут к ларьку. Десять лет, Мишаня, держался кремнем. И тут будто кто плотину во мне прорвал. Заново всё с нуля рушится, что строил. И ведь главное, не помню за собой этого решения, чтоб выпить. Не было его. Просто очнулся уже с бутылкой. Будто и не я это вовсе.

Вот это «будто и не я» и зацепило меня сильнее всего. Я молча кивал, поддакивал, а сам наматывал на ус каждое слово.

— А помещение? — я подался вперёд. — Соседний с моей клиникой зал. Вы же мне его сдали, мы с вами по рукам ударили, вы слово давали. А там сейчас мужики непонятные стену ломают и тычут мне в нос договор аренды. С вашей подписью и печатью. Как это понимать?

Я говорил спокойно, но внутри натягивалась струна. Если он подтвердит, что сдал зал в трезвом уме и по своей доброй воле, значит, всё кончено, помещение потеряно навсегда. Если нет, значит, дело нечисто, и я был прав в своих подозрениях.

Панкратыч поднял на меня глаза, и в них плеснулся неподдельный, трезвеющий, животный ужас.

— Какое помещение, Мишаня? — прошептал он. — Какой договор? Не помню я… ничего не помню! Всё как в тумане, как не со мной было! Я подписывал⁈

— Что вы вообще последнее помните? — спросил я уже мягче, потому что видел, не врёт. — Самое последнее, до тумана.

Старик наморщил лоб, мучительно роясь в выжженной памяти.

— Помню… как Валюше цветы дарил, — выговорил он наконец, и лицо его на миг просветлело. — Гладиолусы. Красивые, рублей на восемьсот. У ларька купил, на углу…

— Так это ж в среду было! — ахнула Валентина Степановна, всплеснув руками. — В среду ты мне гладиолусы носил! Это что ж получается, ты с самой среды беспробудно пьёшь⁈

— Получается… со среды, — растерянно развёл руками Панкратыч и снова сгорбился под пледом. — Это ж пятый день пошёл. Мать честная. Мишаня, прости ты меня, старого пня. Я тебе наобещал с три короба золотые горы. Ничего ж не соображал. Не помню. Хоть режь меня, хоть бей, ничегошеньки не помню из этих дней, чёрная дыра.

— Ох, Сёма, Сёма, — Валентина Степановна горестно покачала головой и сунула ему кусок пирога. — Что ж ты наделал-то. Человеку хорошему дело порушил.

Панкратыч только ниже опустил повинную седую голову. Винить его всерьёз у меня язык не поворачивался, было видно невооружённым глазом, что человек и сам раздавлен, не понимает, что с ним стряслось и за что. Он не злодей и не предатель. Он жертва, такая же, как мы. Только пострадал сильнее, у нас отняли помещение, а у него, десять лет трезвой, честной, по новой выстроенной жизни.

Я поднялся из-за стола. Здесь я сделал всё, что мог. Остальное лежало уже не в области медицины.

Делать здесь больше было нечего. Старик протрезвел, для жизни ничто больше не угрожало. Разбираться с бумагами в таком состоянии всё равно было бессмысленно.

— Идите, Мишенька, идите по делам, — Валентина Степановна, уже отошедшая от первого гнева. — Я тут при нём останусь, пригляжу за этим алкашом непутёвым. Бульон ему сварю куриный, отпою, чтоб с голодухи да с похмелья не помер. Спасибо тебе, родной, спас.

Мы с Саней спустились по лестнице и вышли из подъезда на свежий воздух. После спёртой, прокуренной, пропитанной перегаром квартиры, воздух показался особенно чистым, я несколько раз глубоко вдохнул, выгоняя из лёгких чужую беду. Вечерело. Зажигались первые окна, где-то во дворе гомонили дети, жизнь шла своим чередом, не зная ни о спившемся старике, ни о наших порушенных планах.

— Ну и дела, Мих, — Саня покрутил головой, всё ещё под впечатлением. — Бухал дед в чёрную, да ещё и помещение наше левым типам сдал по пьяни. Вот же обидно как. Так старались, копили, а оно вон как обернулось.

— По пьяни всякое бывает, Саня, — задумчиво отозвался я, глядя себе под ноги. — Подписал не глядя, забыл, мне наобещал, что обещать не мог. Четыре с половиной дня запоя после десяти лет глухой завязки, это долго, тяжело, но в принципе бывает, я видал и не такое. Срыв есть срыв. Но…

Я не договорил.

Что-то во всей этой истории не складывалось и цепляло. Десять лет человек не брал в рот ни капли. Закодированный, без всякой тяги. И вдруг, «ноги сами понесли», «будто кто за ручку вёл». И именно в этот самый момент, ровно тогда, когда мы наконец собрали два миллиона и решили брать соседний зал, и тогда, когда Флаберовичу позарез понадобилось нас обломать и перехватить это помещение. Слишком уж всё совпало.

На обычный пьяный срыв это походило мало. Слишком вовремя, гладко, слишком на руку чужим людям. Тут попахивало или направленным внушением, или подмешанной в питьё химией, что развязывает старые зависимости.