Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский

— Всё в полном порядке, не волнуйтесь, — я выпрямился, отработанная маска спокойствия легла сама. — Плановая процедура, шумная немного. Денисов, подмени меня, закончи осмотр. Ксюша, побудь с гостьей.

И, не дожидаясь ответа, я уже срывался с места, на ходу стягивая перчатки. Саня без единого слова рванул за мной. Ксюша метнулась наперерез к перепуганной даме, заслоняя её собой от двери стационара, заговаривая, выпроваживая в дальний угол приёмной. В клинике враз запахло бедой, мы все это почуяли.

Я распахнул дверь стационара и остановился как вкопанный.

Картина была как из дурного сна. Весь стационар, от пола до потолка, заволокло густым, клубящимся туманом. Ледяным паром, что оседал колючим инеем на всём подряд. Воздух обжигал лёгкие холодом, изо рта валил пар, стёкла вольеров затянуло узорчатой наледью, на полу хрустел иней. В этом снежном мареве метались обезумевшие от страха звери, бились о прутья и кричали на все голоса.

Под потолком, в панике нарезая круги орал Феликс.

— Товарищ главврач! Диверсия! Вредительство! — каркал он, роняя перья. — Это не я газ пустил, клянусь! Я не при делах, я мирный интеллигент! Само рвануло, стихийно, как Февральская революция! Спасайся кто может, товарищи, грядёт ледниковый период!

Я шагнул внутрь, мороз тут же впился в кожу, выбил из лёгких облако пара. Тёплый стационар за мгновение превратился в ледник.

В вольерах творилось светопреставление. Искорка металась в своей воде, которая на глазах подёргивалась ледяной коркой, и от ужаса выбрасывала клубы пара, тут же замерзавшие на лету. Где-то под ногами быстро прошмыгнула Шипучка, убегая в приёмную. Невидимый Паскаль вопил из своей клетки тонким голосом, что всех нас сейчас заморозит к чертям. Стылый воздух драл горло, ресницы смерзались, под ногами хрустел нарастающий лёд.

А из дальнего угла, из-за ширмы, сквозь весь этот ледяной хаос пробивался тонкий, жалобный, совсем детский плач. Плакал Вэллор. Мой немой, непроницаемый, наглухо запертый для эмпатии дракончик, который месяц молчал как камень, впервые за всё время подал голос вслух, и этот голос был полон такого чистого детского ужаса, что резал по сердцу.

Сердце у меня оборвалось и ухнуло вниз. Я бросился через морозную, обжигающую мглу к ширме, к кварцевому куполу, решив в тот миг, что беда с драконом, что это его эволюция или болезнь, что я непростительно опоздал, прозевал.

И только на полпути, поскользнувшись на наледи, я осёкся. Морозный туман. Иней. Лёд, нарастающий по стенам. Это был не драконий жар. Это был холод. Криоген. А криоген в моей клинике был только один.

И в этот самый миг из клубящегося ледяного тумана, прямо мне навстречу, выступил Пуховик.

Только это был уже не мой ласковый снежный барсёнок, не пушистый малыш, что спал у меня на коленях и чихал снежинками. Из тумана на меня надвигался огромный снежный барс, выросший за считаные минуты втрое, ростом теперь с крупного волка.

Густая шерсть стояла на нём дыбом и вся, до последней шерстинки, искрилась, переливалась колючим инеем. Под лапами трещал и нарастал лёд. А его глаза, добрые, круглые, золотистые глаза моего Пуховика, горели сейчас диким, мутным, нечеловеческим красным огнём.

За спиной у меня испуганно ахнул, оскользнувшись на льду, Саня. Я выставил руку, не пуская его дальше.

— Стой где стоишь, — выдохнул я одними губами, не сводя глаз со зверя. — Не дёргайся. Тихо.

Он надвигался медленно, тяжело, припадая на лапы, и каждый его шаг оставлял на схватившемся льдом полу расплывающийся белый узор инея. От него, от его вздыбленной искрящейся шкуры, шёл такой холод, что я чувствовал, как между нами стынет и твердеет воздух. Он не играл, как прежде. Он шёл на меня, на ближайшее живое тепло.

Я по привычке, рефлекторно, как делал уже сотни раз, раскрылся ему навстречу эмпатией и отшатнулся, как от удара раскалённым прутом. Там, где всю эту весну жило тёплое, сонное, доверчивое «человек рядом, плед, тепло, хорошо», сейчас бушевал слепой багровый рёв, сплошная боль, ярость и ужас перестройки, рвущий зверя изнутри.

Я очень медленно выпрямился, не делая резких движений и не отводя взгляда. Где-то на краю сознания билась холодная врачебная мысль, вот оно, то самое, о чём я предупреждал Ксюшу неделю назад. Переход на четвёртый уровень. Гормональный и эфирный взрыв. Зверь, который не узнаёт хозяина. Я знал, что он будет. Но что он пройдет именно так… Даже исходя из своего опыта я не мог предположить. Тут было что-то нетак.

Барс припал на передние лапы, прижал уши к голове и утробно заворчал, от этого ворчания задребезжали в рамах стёкла. С клыков капала, тут же замерзая сосульками, слюна. Красные глаза, не мигая, уставились прямо на меня, на ближайшую тёплую цель.

Эволюция продолжалась. И Пуховик меня не узнавал.

Глава 15

Барс надвигался, каждый его шаг оставлял на схватившемся льдом полу расплывающийся узор инея. Я держал взгляд на его морде, не мигая, и очень медленно завёл руку в карман халата. Там, на самом дне, среди обрывка бинта, лежал засохший кусок вяленой оленины. Угощение для самых трудных пациентов, припрятанное на чёрный день. Чёрный день настал.

— Пуховик, — позвал я тихо. — Это я. Свои. Смотри, что у меня есть.

Я бросил оленину на пол, в полуметре перед барсом. Кусок шлёпнулся на наледь и проехал по ней с тихим скрипом.

Барс на еду даже не повёл носом. Красные мутные глаза остались на мне. У него в горле заклокотало ворчание, перешло в шипение, я успел только подумать, что вот сейчас он и прыгнет.

Он и правда прыгнул.

Старческие рефлексы тут бы не сработали. Меня спасло накачанное адреналином молодое тело. Оно само отшатнулось в сторону, и я ударился бедром о смотровой стол. Боль тут же прострелила недавно заживший бок, и я невольно поморщился.

Барс пролетел там, где мгновение назад была моя грудь, врезался в тележку с инструментами и снёс её с грохотом. Зажимы, лотки, корнцанги брызнули по льду железным веером.

— Мих! — заорал из дверей Саня, бледный как простыня. — Ты живой⁈

— Не лезь! — рявкнул я, поднимаясь и не сводя глаз с барса. — Стой там!

Зря я это сказал. Саня моих окриков сроду не слушался в минуты опасности, такая уж у него была дурная геройская жилка. Он схватил с пола опрокинутую швабру, выставил