Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский

Я осторожно положил ладонь ему на бок, под рёбра, послушал пульс Ядра пальцами. Ритм был ровный, спокойный, без вчерашнего рваного жара. Буря внутри улеглась. Я потянулся эмпатией, тихонько, и ничего не услышал, кроме глубокого, пустого сна. Ни ярости, ни тепла. Просто темнота.

— Денисов перед уходом расписал ему усыпин, — Ксюша подошла, кутаясь в плед. — Лёгкий седатив, чтоб не буянил, когда наркоз отойдёт. Сказал, пусть поспит до обеда, эволюция дозреет во сне, оно и спокойнее. И вам, говорит, велел кланяться и ногу беречь.

— Молодец Денисов, — кивнул я. — Всё по уму сделал. Хвалю.

Я обвёл взглядом две раскладушки и приподнял бровь.

— А вторая кровать откуда? Вчера тут одна стояла, твоя, — заметил я.

Ксюша вдруг порозовела и принялась теребить край пледа.

— Это Саня, — призналась она. — Вчера, когда узнал, что вы остаётесь ночевать, он раскладушку откуда-то приволок. Сказал, ну раз вы заняли мою раскладушку, то не на полу же мне спать, — она слегка покраснела. — В общем, притащил, поставил и ушёл уже за полночь.

— Заботливый он у нас стал, — хмыкнул я, и от меня не укрылось, как Ксюша при имени Сани зарделась гуще. — Подрос мужик. Слушай, а сама-то ты когда уже в нормальную квартиру съедешь? Сколько можно на раскладушках ютиться? Ты ассистент главного врача, а не бездомная.

— Да нашла уже вроде, — Ксюша опустила глаза. — Однушку, недалеко, через две остановки. Хозяйка хорошая, со зверями пускает, я Шипучку показала, она не против. Со следующей недели въеду. А как ваша нога?

— Болит, — честно сказал я, перенося вес и снова кривясь. — Дёргает. Денисов вчера зашил на совесть, заживёт.

Доковыляв до ширмы в дальнем углу, я заглянул за неё, к кустарному кварцевому куполу. Внутри, в половинке собственной скорлупы, спал Вэллор. Крохотный, раскалённый, от его тельца исходило ровное тепло, ладонь я держал у стекла и грел её, как у печки.

Спал он спокойно, и от ночного плача не осталось и следа. А меня тот плач не отпускал.

Я снова, в который раз, потянулся к нему эмпатией. И снова уткнулся в глухую стену. Месяц рядом, а слышу его не больше, чем камень в футляре от «Алмазного Клыка». Тревога эта была тихая, но точила постоянно. Здоровый ли он? Нормально ли растёт?

Слышу-то я любого зверя, а его, единственного, нет.

Я задёрнул ширму. Этой загадке я сейчас ничем помочь не мог. Дел и без неё хватало по горло.

Желудок выбрал именно этот момент, чтобы напомнить, что последний раз я ел вчера до всей катавасии. Он издал протяжный требовательный звук, на который Феликс немедленно отреагировал.

— Опять у главврача в животе буржуазная буря, — прокомментировал он. — Голодные бунты в правящих верхах. До добра не доведёт.

— Помолчи, революционер, — я потёр живот. — Ксюш, в холодильнике вчерашние Валентинины пирожки оставались? Один бы сейчас не помешал, прямо натощак. И чаю покрепче.

— С капустой и с повидлом, — Ксюша оживилась, обрадовавшись понятному делу. — Сейчас принесу, и таблетку вашу запьёте. Вам с больной ногой и на голодный желудок никак нельзя.

Она убежала на нашу импровизированную кухню, а я остался стоять, привалившись к косяку, и смотреть на спящего барса.

— Меня вот что волнует, — сказал я скорее себе, чем кому. — Что вообще стряслось с Пуховиком. Много раз я видел переход на четвёртый уровень. Так не бывает само по себе. Что-то его подтолкнуло. Или кто-то…

Вопрос повис и ответа на него у меня не было.

В дверь пет-пункта кто-то требовательно, настойчиво забарабанил.

Я вздохнул, оторвался от барса и, прихрамывая, побрёл через приёмную открывать. За матовым стеклом темнел крупный силуэт. Я отпер замок, потянул дверь.

На пороге стоял Семён Панкратыч. Трезвый, гладко выбритый, посвежевший, в чистой рубашке, от вчерашнего опухшего пьяного старика не осталось и следа. И лицо у него было бодрое, даже радостное, и в руке он мял свёрнутую в трубку газету.

— Покровский, — выпалил он с ходу. — Я к тебе извиняться шёл, с самого утра собрался, вот прости за вчерашнее, за помещение, за всё. Думал, кофе по дороге возьму, чтоб не с пустыми руками. Купил у метро газетку к кофе-то. И вот, полюбуйся-ка, что люди добрые про тебя пишут!

Глава 16

Заголовок первым ударил по глазам, и сердце у меня ёкнуло. «Пет-пункт на окраине» крупными чёрными буквами над моим лицом, это начало для приговора, а не для похвалы.

Я приготовился к худшему. Раздутая жёлтая история о том, как в подпольной живодёрне на окраине бешеные твари калечат людей, проверка за проверкой, ГосВетНадзор на пороге, и привет нелегальному дракону за ширмой. Заставив себя оторваться от кричащей шапки, я вчитался в мелкий текст под ней.

Чем дальше я читал, тем сильнее у меня отвисала челюсть.

Под зубодробительным заголовком пряталась самая настоящая хвалебная ода. Журналист по фамилии Стоцкий, явно не жалея эпитетов, расписывал, как «гениальный фамтех с городской окраины раз за разом вытаскивает с того света зверей, от которых отказались в дорогих синдикатовских госпиталях».

Дальше шло про то, как этот самый фамтех «принципиально не навязывает клиентам платные пустышки, в отличие от иных раскрученных коллег», и отдельным абзацем, про то, как он «не побоялся поставить на место чиновников от ветеринарного надзора». Заголовок оказался обыкновенной бульварной заманухой, наживкой для зевак у метро, а под ней лежал текст, за который в рекламном агентстве содрали бы с меня сотни тысяч.

— Что там, что там? — за спиной у меня зашевелились. На шум из стационара выглянула Ксюша, следом от смотрового стола подтянулся Денисов, а из подсобки высунулся Саня. Все трое сгрудились у меня за плечом, читая через голову.

— Ни фига себе! — Саня присвистнул и ткнул пальцем в строчку про синдикатовские госпитали. — Да мы теперь звёзды! Мих, нас в газете пропечатали! «Гениальный фамтех»! Это про тебя, между прочим!

— Это же лучшая реклама, какую только можно вообразить, — Денисов поправил очки и перечитал абзац про платные пустышки с явным удовольствием, потому что камень летел прямиком в огород его бывших работодателей. — Нам теперь и вывеска на