Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский

Держа газету, я хмурился. Полагалось радоваться, а внутри ворочалось неудобное.

— Радость-то радостью, — сказал я медленно. — Только вот кто за неё заплатил? Такие материалы на первой полосе просто так не появляются. Флаберовичам по ту сторону дороги это поперёк горла, им меня хвалить резона нет, скорее наоборот. Значит, либо Стоцкий сам проникся. Либо кто-то заказал. И если заказал, то я бы поставил на Базиля. Гольдман любит вот так, исподтишка, доброе дело сделать и в тенёчке остаться.

— Да какая разница, кто! — отмахнулся Саня. — Хвалят же, а не ругают! Грех отказываться!

— Разница есть, — буркнул я, но развивать не стал. Версий было две, обе пока без доказательств и тянуть эту нитку я не собирался.

С жёрдочки в стационаре донёсся скрипучий голос Феликса, уловившего общее воодушевление.

— Печатное слово — оружие пролетариата! — провозгласил он. — Наконец-то прогрессивная пресса заметила нашу народную лечебницу! Требую выписать газету в стационар! Для подъёма боевого духа личного состава!

— Тебе только дай печать почитать, агитатор, — хмыкнул Саня. — Ты ж половину слов через одно понимаешь.

— Зато какие слова! — не смутился Феликс. — «Зарвавшиеся чиновники»! Музыка!

Я свернул газету и сунул её под мышку. Хвалебная статья грела самолюбие, спору нет, но вопрос «кто и зачем» сидел занозой и портил всю радость.

Панкратыч, всё это время мявший на пороге кепку, наконец решился. Он шагнул в приёмную, виновато сгорбившись.

— Мишаня, — выдавил он, комкая козырёк. — Ты уж прости старика дурного за тот запой. Бес попутал. Я не помню как мне бумаги под нос сунули, помню только рюмку, да рюмку… и поплыл. Подмахнул не глядя. И вышло, вишь, что подписал договор аренды на твоё помещение. Стыдоба.

— Было и было, Семён Панкратыч, — я свернул газету. — Кто старое помянет…

— Нет уж, — он расправил плечи, и в глазах прорезалась прежняя твёрдость. — Я сейчас к этим архаровцам за стену пойду. Сам пойду. Разберусь, как они у меня договор выудили, на каких таких условиях. Глядишь, отыграю.

— Я с вами, — я отложил газету на стойку. — Там мужики крепкие, бригада. Мало ли как разговор повернётся. Вдвоём оно надёжнее.

— Нет, — отрезал Панкратыч так, что я осёкся. — Я сам кашу заварил, Мишаня, мне и расхлёбывать. Не маленький. А ты вон на ногу припадаешь, тебе геройствовать сейчас без надобности. Дай мне полчаса. Сам схожу. Так вернее.

Спорить с ним было бесполезно, я это понял по голосу. Панкратыч нахлобучил кепку, кивнул и вышел за дверь, в смежное помещение, откуда уже доносился стук молотков.

Дверь за ним закрылась.

Колокольчик звякнул, вошла первая клиентка с переноской, в которой возмущённо орал кот. За ней маячил мужичок с хорьком на поводке. Реклама уже работала, или просто понедельник выдался хлопотный, неважно, приём начинался.

Денисов привычно встал за стол, натянул профессиональную улыбку и принял переноску.

— Проходите, присаживайтесь. На что жалуемся?

Пристроиться рядом, чтобы подстраховать, я не успел, из стационара пулей вылетела Ксюша, чуть не сбив с ног мужичка с хорьком.

— Михаил Алексеевич! — выпалила она, сияя. — Пуховик! Очнулся! Лежит спокойный, глаза грустные! Узнаёт!

У меня подпрыгнуло сердце. Я повернулся к Денисову.

— Кирилл, один справишься? Мне надо.

— Конечно, — он уже выслушивал кота фонендоскопом. — Если что серьёзное, позову. Идите, идите.

Я, припадая на зашитую ногу, заторопился в стационар.

Огромный снежный барс лежал в дальнем углу, на расстеленном брезенте. Ксюша уже сняла с него ремни. Он не бушевал, не скалился, лежал спокойно и смотрел куда-то в стену поверх моей головы.

Я выдохнул с облегчением. Глаза у него снова были голубые, чистые, без вчерашнего багрового огня. Только сам он стал теперь с доброго волкодава, плечистый, тяжёлый, и эта новая стать сидела на нём непривычно.

— Ну как ты, герой? — позвал я мягко, опускаясь рядом на корточки, насколько позволяла нога.

Я осторожно раскрылся ему эмпатией, готовый отдёрнуться при первом же намёке на вчерашний хаос. И связь легла сразу, без помех. После эволюции она стала чётче, плотнее, будто кто-то подкрутил расплывчатую картинку.

Раньше я ловил от Пуховика детское бессвязное лопотание, мешанину из тепла и обожания. Теперь оттуда пришёл голос. Не словами, конечно, образами и оттенками, но я перевёл их для себя в слова, они получились другие. Подростковые. Чуть ленивые, флегматичные, с ноткой угрюмого достоинства.

«Бывало и лучше», — отозвался барс и едва заметно повёл ухом.

Невольно хмыкнув, я покачал головой. Малыш, который ещё неделю назад чихал мне в ладонь снежинками и катался кверху пузом, вырос за одну ночь в неразговорчивого верзилу.

«Слышу тебя яснее, — ответил я ему так же, через связь. — Голос прорезался. Поздравляю с четвёртым уровнем».

Барс помолчал, отвёл взгляд, и по связи потёк стыд.

«Я не понимал, что делаю, — пришло от него. — Видел вас как сквозь красное. Всех. Хотел рвать. Тебя в ногу… — он осёкся. — Извини. Я виноват».

— Нет, — сказал я вслух и положил ладонь ему на тёплый бок. — Твоей вины тут нет. Это я прозевал. Понадеялся, что у нас в запасе ещё месяц-другой. Видишь ли, такой эмоциональный срыв обычно накрывает зверя в середине четвёртого уровня, когда сила уже устоялась, а не в первую же ночь после скачка. Я готовился к нему позже. И недоглядел. Так что виноватых тут нет, есть недосмотр старого доктора.

«Старого, — по связи скользнула тень усмешки. — Ты молодой».

— Это долгая история, — отмахнулся я. — Слушай меня. Теперь мы с тобой будем заниматься. Каждый день, понемногу. Учиться держать силу в узде, не давать ей хлестать через край. Чтобы ты вырос в настоящего фамильяра. Управляемого и надёжного. Договорились?

По связи плеснуло чистой, ничем не замутнённой радостью, той самой, детской, которая никуда не делась под угрюмой подростковой коркой.

«Тренироваться. Хорошо, — барс приподнял голову. — Только не в клетку. Не запирай».

— Не запру, — пообещал я. — В клетку я тебя сажать не стану. Но контрольный ошейник надену, с подавителем на крайний случай. И витамины проколю, тебя после такого скачка надо подкормить, Ядро истощено. Потерпишь иголку?

«Потерплю».

Тяжело поднявшись и придерживаясь за стену, я захромал к шкафчику с препаратами. Барс проводил меня взглядом, задержался на моей перевязанной ноге,