Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский

* * *

Утро понедельника я начал ровно с того же, чем закончил тоскливое воскресенье, со звонка Панкратычу. Гудки, гудки, мёртвая тишина. Будто и не было никогда на свете никакого арендодателя, одни длинные гудки в холодную пустоту.

— Всё, хватит ждать. Идём к пекарше, — решил я, едва дотерпев до восьми утра. — Сегодня понедельник, она с рассвета у печи.

Соседняя булочная встретила нас тёплым, сытным духом свежего хлеба и корицы, от которого в пустом животе тут же заурчало. Но за прилавком, вместо обычной румяной, приветливой Валентины Степановны, металась сама не своя женщина с красными, опухшими от слёз глазами. Она остервенело, со злостью месила в большой квашне тесто, будто вымещала на нём всю свою накопившуюся тревогу, и крупные слёзы капали прямо в муку.

— Мишенька! — она вскинула голову, увидела меня в дверях и всплеснула перепачканными в муке руками. — Мишенька, миленький, родной, беда у меня! Нету его! Сёму моего потеряла! Звоню, звоню без передыху, не отвечает, второй день уже как в воду канул! На него же это совсем, ну вот совсем не похоже, ты пойми! Он же ко мне по десять раз на дню заглядывает, пирожок купит ненужный, постоит у прилавка, потопчется, про погоду спросит, про здоровье, и уйдёт счастливый. А тут как ножом отрезало, как сгинул! Я уж и так думаю, и эдак, и сердце не на месте… Вдруг прихватило его, родимого, вдруг упал где у себя, лежит один на полу, а помочь-то и некому⁈ — она прижала испачканные руки к груди, размазывая муку по фартуку, и снова залилась слезами. — Я ж себе места не нахожу, всё из рук валится!

— Так. Отставить панику, Валентина Степановна, слышите меня? — я мягко взял её за плечи и спокойно заговорил. — Слезами вы ему не поможете, только тесто пересолите. Сёма ваш, мужик кряжистый, двужильный, бывший десантник, здоровья на троих отмерено. Скорее всего, уработался у себя на даче без связи, телефон разрядился, зарядку посеял, и теперь отсыпается. С такими старыми бугаями ничего худого не делается, поверьте врачу. Ждём до обеда. Не объявится к обеду, садимся и едем искать его сами, лично. Я был у него лишь раз…

— Он оттуда съехал уже, Мишенька, — сказала Валентина Степановна. — Та квартира ведь у него на сдачу была, он в ней жил пока в своей ремонт делал.

— Вот как, — задумался я. — А у новой адрес-то знаете?

— Знаю, как не знать, родименький, — она торопливо закивала, чуть успокаиваясь от моего ровного тона и крепких рук на плечах. — Записан у меня адресок, в книжечке. И на даче была однажды, дорогу примерно помню. И вот квартиру помню.

— Вот и славно. Вот и держитесь. Найдём мы вашего Сёму, живого и здорового, — пообещал я, сам не до конца в это веря.

К открытию я вернулся в клинику, и потянулся обычный приём. В первом же затишье между пациентами я набрал Олесю, и она впорхнула через десять минут, румяная с улицы, в наброшенной на одно плечо куртке, на ходу поправляя растрепавшиеся волосы и улыбаясь так, что в приёмной будто посветлело.

— Принимай выписку, красавица, — я кивнул на две заранее приготовленные переноски, стоявшие на стойке. — Оба бойца здоровы как быки, можно по домам. Вот этот солидный гражданин, — я качнул переноску, в которой смирно сопел присмиревший суслик, — кушает теперь всё, что дают, агрессии ноль целых ноль десятых, но первое время подержите его всё-таки отдельно от других, пусть привыкает к мирной жизни, отходит от боевого прошлого. А вот этому юному красавцу, — я показал на вторую переноску, сквозь прутья которой весело сыпались искры, — мазь на зажившую рану ещё неделю, утром и вечером, тонким слоем. И ни в коем случае не давать прыгать с высоты, со шкафов там, с холодильника, шов ещё свежий, разойдётся. Синдиксткого чипа не обнаружил, вообще пусто. Пришлось зарегистрировать как Шипучку, на временное содержание, пока лицензию новую не сделаю.

— Поняла, доктор, всё-всё запомнила, не маленькая, — Олеся присела на корточки к переноскам и заглянула внутрь, и леопардёнок, узнав её, радостно ткнулся розовым носом в решётку и заискрил пуще прежнего. — Суслика-то Марина себе уже давным-давно отвоевала, глаз на него положила, как услыхала, что выживет. Будет у неё в кафе по углам мышей гонять, при деле. А вот этого пушистого разбойника, — она ласково постучала ногтем по переноске леопардёнка, — придётся, видно, мне домой забирать. Прикипела я к нему, пока ты его на столе по живой ниточке собирал, а я голову держала. Надеюсь только, Кирилл не заворчит сильно, он к зверью прохладен, аллергиями вечно отговаривается.

— Кирилл одобрит, никуда не денется, — уверенно заявил я. — А заворчит, скажешь ему строго, доктор прописал, для уюта и душевного здоровья в доме. — Я улыбнулся. — Полезнейший, между прочим, зверь тебе достаётся. Будет тебе по вечерам искрами своими вместо ночника светить, романтика.

— Болтун ты несусветный, Покровский, вот ты кто, — она звонко засмеялась, поднимаясь и подхватывая обе переноски, и стрельнула в меня лукавым взглядом из-под ресниц. — Кстати, вот что. Ты на обед-то когда заскочишь, обещал ведь?

— Заскочу, заскочу непременно, — пообещал я, и на душе потеплело. — Вот только разгребу утреннюю очередь и сразу к тебе, на борщ.

Она ушла, нагруженная переносками, лёгкая, стремительная, и в клинике как-то сразу без неё опустело.

Обещанный обед, однако, обернулся совсем не тем, на что я рассчитывал.

Едва стрелки часов подобрались к полудню, как входная дверь резко распахнулась, отчаянно звякнув колокольчиком, и в приёмную влетела Валентина Степановна, растрёпанная, в одном рабочем фартуке поверх домашнего платья, белая как мел и насмерть перепуганная.

— Мишенька! — выдохнула она с порога, держась за грудь. — Не объявился! Обед уж на дворе, а его всё нет и нет! Я и соседям его по лестничной площадке достучалась, никто не видал, как ушёл, как пришёл! Всё, чует, чует моё бедное сердце, стряслась с ним беда лютая!

Я молча отложил инструмент и снял халат. Сутки, что я с таким трудом выторговал у рабочих, неумолимо истекали, а единственная тоненькая ниточка к пропавшему Панкратычу вела теперь прямиком к его запертой двери.

— Всё.