Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский

А потом я подошёл к вольеру Искорки, и хорошее, было наладившееся, настроение кончилось разом.

Огненная саламандра неподвижно лежала на дне своего тёплого водяного вольера, бревном, и это само по себе было неправильно. Искорку я знал давно, и привык, что эта боевая рыжая бестия не сидит спокойно ни единой минуты, вечно плещется, гоняет по воде пузыри, выпускает шипящие облачка пара.

А сейчас она просто лежала пластом, тяжело, с надсадой поводя боками, и вместо привычного весёлого пара от неё исходил сухой, нездоровый, какой-то затхлый, спёртый жар. Чешуя, отливавшая раскалённым живым багрянцем, потускнела, подёрнулась тусклым серым налётом, будто остывающие, подёрнутые пеплом угли в прогоревшей печи.

— Что это с ней такое? — Ксюша подошла, заглянула в вольер через моё плечо и встревоженно нахмурилась. — Она со вчерашнего дня смурная какая-то, я заметила. Думала, перегрелась, воды ей свежей подменила, температуру выставила. А ей всё только хуже.

Я закатал рукав, опустил руку в тёплую воду и осторожно коснулся саламандры. Искорка едва заметно шевельнулась, не огрызнулась, не цапнула, как непременно сделала бы в любой обычный день, и эта тихая, безразличная покорность напугала меня сильнее любого приступа или кровотечения.

«…пусто… незачем… всё тускло… зачем…»

Эмпатия принесла не боль и не страх, к которым я был готов. От саламандры тянуло серой, выжженной дотла пустотой, гулкой тоской и от этой пустоты у меня самого нехорошо защемило в груди.

Я снял с пояса браслет и просканировал. Смарт-браслет послушно развернул над запястьем привычное голографическое окно с цифрами.

[Вид: Саламандра огненная — Класс: боевой — Ядро: Уровень 4 — Сила 7 / Ловкость 6 / Живучесть 7 / Энергия 3 — Эфир: пирогенный — Состояние: соматически здорова; эфирный фон угнетён, резерв застойный]

Денисов с Саней подошли, привлечённые моим молчанием. Денисов всмотрелся в показатели поверх моего плеча, и на интеллигентном лице проступило глубокое недоумение.

— Странно, Михаил Алексеевич, — проговорил он медленно, водя пальцем по светящимся строчкам. — Очень, очень странно. Все жизненные показатели в идеальной норме. Сердце ровное, дыхание чистое, воспаления термоузлов нет и в помине, температурные каналы целы, проходимы. Соматически она здоровее иного нашего клиента. А энергия валяется на самом дне, и эфирный фон угнетён, придавлен. По всем учебникам, она должна сейчас скакать по вольеру как огурчик. Почему же она угасает прямо у нас на глазах? Я не понимаю.

— Потому что по учебникам её хворь не лечат, Денисов, — сказал я, выпрямляясь и отряхивая мокрую руку, и сам помрачнел, потому что диагноз был ясен и неприятен. — Дело тут вовсе не в теле. Тело у неё в полном порядке, ты прав. Искорка, боевой пет. Огненный, прирождённый боец. И у неё то, чего ни один сканер не покажет. Эфирная депрессия.

— Эфирная… чего? — Саня недоверчиво вытаращился то на меня, то в вольер. — Депрессия? У ящерицы огненной? Мих, ты сейчас серьёзно или прикалываешься? Она же зверь, ей-то с чего киснуть и хандрить? У неё забот, пожрал да поспал.

— С того же самого, с чего на гражданке спивается и сохнет боевой офицер, которого списали без войны, — я устало опустился на табурет рядом с вольером. — Сядьте все и слушайте, объясню один раз, чтоб поняли. Боевым петам, и огненным в особенности, для здоровья жизненно, позарез необходим бой. Настоящий, до полного выброса. Их Ядро так хитро устроено самой природой, оно копит, накапливает энергию специально под схватку, под адреналиновый сброс. Когда такой зверь дерётся, вся эта накопленная энергия вырывается наружу пламенем и разрядом, Ядро очищается, промывается и дышит полной грудью. А когда боя нет долго, неделями, как у нас тут, в тепле и сытости, то энергии этой деваться попросту некуда. Она копится сверх меры, застаивается, прокисает и начинает вариться в собственном соку, медленно травить зверя изнутри его же собственной нерастраченной силой. Оттого чешуя тускнеет, аппетит пропадает, и интерес к самой жизни гаснет. Понимаешь, Саня? Она не больна. Она тоскует. Смертельно тоскует по тому единственному, ради чего была рождена на свет.

— Так она ж у нас в полной безопасности, — растерянно, чуть не плача, проговорила Ксюша. — Сытая, в тепле, в чистоте, мы её любим, ухаживаем, воду меняем…

— А ей этого мало, Ксюш, — ответил я. — Канарейке для счастья хватит зёрнышек да чистой клетки, тут ты права. А боевой саламандре, нет, хоть ты тресни. Я, честно вам скажу, до последнего надеялся, что она дотянет до следующего уровня без этой беды. На переходе Ядро у них целиком перестраивается, ломается и собирается заново, ей бы крепко полегчало, сбросила бы застой. Но Искорка оказалась слишком уж сильным, слишком матёрым бойцом на свою беду. Её могучее Ядро киснет и застаивается куда скорее, чем успевает дорасти до спасительного перехода. Ждать его нельзя. Не дотянет.

Повисло молчание. Саламандра на дне вольера надсадно дышала, выпуская вместо весёлого пара сухое, дрожащее марево.

— И чего теперь делать-то? — Саня нахмурился, разом растеряв всю свою весёлость. — Обратно её, что ли, на арену сплавлять? К Синдикату? Чтоб они там её до смерти загоняли ради потехи и ставок?

— Ни за что на свете, — отрезал я жёстко. — К Синдикату она не вернётся, пока я дышу. Там её не лечат, там её сжигают дотла за один сезон.

— Может, есть какой специальный тренировочный питомник? — осторожно, неуверенно предложил Денисов. — Я где-то читал, что бывают такие, для отставных боевых петов. Тренажёры, беговые барабаны, механические чучела для отработки ударов. Контролируемая, дозированная нагрузка под присмотром.

— Нет, — я медленно покачал головой. — Не то это всё. Мёртвому припарки. Это всё равно что посадить дикого волка на беговую дорожку в фитнес-клубе. Бежит он, лапами перебирает, пот льёт, а нутром-то понимает, чувствует, что это обман, подделка, что нет ни погони, ни добычи. Чучело и тренажёр Ядро не обманут, оно фальшь за версту чует. Боевому зверю нужен настоящий вызов. Живой противник, реальный риск и настоящая ставка, когда не знаешь наперёд, чем кончится. А где я ему такой возьму, не нарушив при этом десятка законов и не сунув его обратно в ту же мясорубку, пока ума не приложу, хоть убей, — я тяжело поднялся с табурета. — Будем думать. Все вместе. Вопрос пока