Девятиэтажка - Клим Ветров

Божен молчал, переваривая. Сергей продолжил:

— Не всех. Тех, кого вы сами отдадите. Тех, у кого нет отца и матери. Мы возьмём их в крепость, будем кормить, одевать, учить. Через несколько лет они вернутся к тебе — но уже другими. Они будут знать то, что знаем мы. Смогут лечить ваших больных. Смогут говорить с греками и варягами. Смогут делать оружие. Смогут защитить свой род.

— А что вы попросите взамен? — глухо спросил Божен.

— Ничего, — ответил Сергей. — Только чтобы они помнили, кто их учил. И когда вырастут — учили других.

Божен опустил глаза, пожевал губу. Видно было, что предложение его ошеломило. В его мире детей не учили — их приставляли к делу. Рыбачить, плести сети, таскать воду. Знания передавались от отца к сыну, и если отец умирал, знание умирало вместе с ним. А тут — такое.

— Я должен подумать хотя бы до вечера, — сказал он наконец.

— Думай, — кивнул Сергей. — Мы подождём.

Тут вперёд шагнул генерал, который до этого молча стоял чуть поодаль, всем своим видом излучая власть и уверенность. Он ничего не сказал — просто вынул из-за пояса кожаный кошель и протянул Божену. Тот принял, развязал. Внутри лежали новенькие серебряные монеты с орлом и драккаром, — и десяток стальных иголок в холщовом свёртке. Старик поднял глаза на генерала, потом на Сергея.

— Это задаток, — сказал Сергей. — Остальное — когда дашь ответ.

Божен сжал кошель в кулаке, поклонился — низко, в пояс, — и, не сказав больше ни слова, повернулся и зашагал к шатрам.

* * *

В ожидании ответа Сергей занимался обычными делами. Тренировки сегодня не было, зато было «развлечение» на огороде — привычное уже выкорчёвывание деревьев. Западный склон уже и так изрядно расчистили, дальше можно было бы расширяться в степь, но огородники сказали, что там ничего не выйдет, что-то с землёй не так. То ли солончаки, то ли ещё что. Сергей не вникал.

Сейчас, корчуя очередной пень, он думал о том, что им повезло оказаться здесь, на юге, а не где-нибудь в родной Перми с ее суровыми зимами. Здесь, разумеется, тоже не жарко в зимний период, но с пермскими холодами нет никакого сравнения. Да и недолго морозит, месяц, может два. А за остальное время урожай тех же помидоров можно снять дважды. Тем более сорта у них искусственные — те, что быстро спеют и быстро растут.

Думал он и о том, как они будут учить детей. Если брать с младенчества — это одно, это понятно. Но им нужны уже подросшие, чтобы знали местный язык, быт, устои. Иначе какой от них толк, они так же будут здесь чужаками. Сам он терялся в догадках: детей у него не было, и никогда в жизни, кроме времени когда сам был ребёнком, с детьми он не пересекался. Но Анна и Лидия Яковлевна смотрели на это вполне позитивно, обосновывая свою уверенность пластичностью детского мозга.

К вечеру тем же составом они спустились вниз, еще сверху заметив мнущегося в ожидании Божена. Сергей подошёл, остановился, поздоровался. Старик ответил и замолчал, собираясь с духом.

— Мы согласны, — сказал он наконец.

— Добро, — кивнул Сергей. — Сколько?

— Четверо. Двое сирот, и двое моих сынов.

Сергей уставился на старика. Божен выглядел лет на семьдесят, если не больше: седая борода, морщины в палец глубиной, скрюченные пальцы. Он молча прикинул: семьдесят, минус дети лет по семь-восемь, выходило, что старик зачал их в шестьдесят с лишним.

— Сколько тебе лет? — спросил он прямо.

— Полста, — ответил Божен.

Сергей моргнул. Пятьдесят. Он снова посмотрел на старика — на его узловатые руки, на выцветшие глаза, на редкие зубы, — и вдруг с пугающей ясностью понял: вот так здесь и стареют, в пятьдесят вполне можно быть глубоким стариком.

— Добро, — повторил он, отгоняя мрачные мысли.

Божен махнул рукой, и из шатра вышли четыре ребенка лет по семь-восемь, не больше. Они жались друг к другу, и остановились в нескольких шагах, не решаясь приблизиться. Двое мальчишек — белобрысые, стриженные под горшок, в длинных холщовых рубахах, перехваченных верёвками. Один постарше, с серьёзным, насупленным лицом, второй помладше, с любопытными глазами, которые он то и дело прятал. Две девчонки — одна повыше, тощая, с жидкой косичкой и цыпками на коленях, вторая совсем маленькая, круглолицая, с грязным платком на голове. Она держалась за руку мальчишки и смотрела под ноги.

Все босые. На ногах — короста и засохшая рыбья чешуя.

Говоря со стариком о детях, Сергей рассчитывал на пацанов, прекрасно зная как тут все устроено. Но не отказываться же?

— Подойдите, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал мягко.

Дети не двинулись. Божен подтолкнул старшего в спину, и тот, нехотя, шагнул вперёд. Остальные потянулись за ним, как гусята. Сергей присел на корточки, чтобы быть с ними вровень.

— Как тебя зовут? — спросил он старшего.

Мальчишка молчал. За него ответил Божен:

— Это Радим. Сын мой. А это — Мила, Веслава. Они сироты. И младший — Данила.

Сергей кивнул, запоминая имена. Потом поднялся, повернулся к генералу. Максимов стоял чуть поодаль и смотрел на детей с каким-то странным выражением — не то гордость, не то печаль. Он вынул трубку изо рта, хмыкнул.

— Ну, веди, — сказал он. — Первый набор.

Сергей махнул детям: за мной. И они пошли — четыре маленькие фигурки, семенящие босиком по песку, к каменной громаде, которая теперь должна была стать их домом. Он шагал медленно, приноравливаясь к их шагу, и краем глаза следил, чтобы никто не отстал. Данила, самый младший, пару раз оглянулся на шатры, но Радим, старший, тронул его за плечо и что-то шепнул — Сергей не разобрал слов, но мальчишка перестал оглядываться. У подножия тропы их ждал Магомед — он стоял, опершись на булаву, и молча кивнул, пропуская процессию. Дети, увидев его, сбились в кучку, но Сергей положил руку на плечо Радиму и подтолкнул легонько вперёд. Подъём начался.

Наверху же, когда он довёл детей, их сразу же забрали две сердобольные тётки, о сердобольности которых Сергей сделал вывод по тому, как они заохали и заахали, увидев маленьких тощих оборванцев. Детей немедленно повели мыть, переодевать и кормить,