Дом со странностями - Аня Саврасова

— Мда, как страшно жить, — покачал головой Рома. — Хорошо, что я уже съехал. Ася, срочно беги! Кстати, у меня очень удобная холостяцкая берлога недалеко от нашего дома. Хочешь, уступлю тебе половину кровати?

18. Бедный Пауль

19.05.26, вторник.

В любой непонятной ситуации делай виньясу. Так учила меня тренер по йоге. Не путать с винишком (это для слабаков). Виньяса — это связка асан, поз в йоге. Наклон, отскок, грудь к полу, собака мордой вверх, потом собака мордой вниз… Но я сделала всех собак раз по десять, а решение так и не пришло. Я даже отжалась несколько раз от пола, что было для меня сродни подвигу. Руки приятно задрожали от усталости, но мозги в порядок так не пришли.

От щедрого предложения Ромы занять полкровати в его однушке я отказалась. Можно было, конечно, вернуться к Саше, он точно был бы не против, но… Возвращаться к бывшему еще глупее, чем уходить от любимого. В этом деле нужна последовательность, хотя как раз с ней у меня большие проблемы. В общем, этот вариант я оставила на крайний случай. Если буду умирать с голоду, или случится армагеддон, или в Москве кончатся все съемные квартиры… Ну или если он извинится по-человечески и предложит что-нибудь интересное. Руку и сердце, например. И вести себя прилично. Но это менее вероятно, чем армагеддон и крушение рынка аренды.

Оставался путь номер три. Путь гордой, но малообеспеченной женщины: снять очередную халупу и молиться, чтобы в новом домишке не водилось ни клопов, ни призраков. Но сделать этого прямо сейчас я не могла. И не только потому, что у меня опять закончились деньги, а новых заказов не предвиделось. Но кроме этой досадной неурядицы, мне надо было еще каким-то образом спасти мир. Машулю, Дениса и будущих жертв зловещих призраков. Расправиться с этими неприкаянными душами из прошлого. А для этого я уже третий день занималась совершенно новым для меня делом: слежкой и наружным наблюдением.

Выглядело это, мягко говоря, нелепо. Я бесконечно бродила по коридорам доходного дома, прислоняла ухо к той самой двери, заглядывала в кофейню и пункт выдачи товаров, болталась на качелях на крыше и даже слонялась вокруг дома, заглядывая во все окна подряд. Вчера во время такого обхода наткнулась на Нурмырзу, пропалывающего цветочки на клумбе у подъезда.

— Тепло, — сказал он. — Хорошо.

— Очень хорошо, — согласилась я.

— Ты в столовый теннис играешь? — спросил он.

— В какой? А, в настольный! — догадалась я.

— Ну да, в столовый, — кивнул он.

— Играла когда-то, — вспомнила я смутные сцены из далекой юности.

— Это хорошо, — одобрил Нурмырза. — Там, за складом, стол поставили, приходи играть. Ракетка, мячик есть.

Он махнул рукой в направлении унылого, одноэтажного кирпичного строения, украшающего нашу промзону. Я пообещала обязательно прийти, хотя, разумеется, твердо знала, что никогда не приду. Но то было вчера, а сегодня, ошалев от безделья, сумбурных мыслей, безуспешной слежки и собаки, морда которой смотрела то вверх, то вниз, я, неожиданно для самой себя, натянула кроссовки и отправилась слоняться по промзоне, в поисках того самого стола для «столового тенниса».

Низкое, серое, бесконечно длинное здание, именовавшееся складом, было повернуто к нам задом, а к лесу передом, так что, обойдя его по тропинке с выщербленной плиткой, я впервые увидела фасад: ряд серых металлических дверей, земляная дорога с колдобинами и одинокая припаркованная газель с какими-то досками на крыше. А в самом конце — теннисный стол и два игрока, бодро перекидывающих мячик. Подойдя поближе, я увидела Нурмырзу и… Я потерла глаза. Спиной ко мне, с ракеткой в руке, вокруг стола прыгал мужчина в болотного цвета гимнастерке и красно-синей фуражке. Лжеденис.

Нурмырза, прыгавший напротив, помахал мне рукой.

— Играть будешь?

Я пожала плечами. Мне было не до игры. Я судорожно пыталась понять, что происходит. Ведь на Совете Четырех мы пришли к железобетонному выводу, что «вселившиеся» не могут выходить из дома. «Почему я не могу выйти?», спрашивал в дневнике Виктор. Какого лешего тогда этот пришелец из прошлого скачет по улице, в добрых двухстах метрах от Вязаного дома?

А ведь именно его, этого чертова шпиона я и выслеживала все эти дни, чувствуя себя такой же шпионкой, но — с другой стороны баррикад. Надеялась перехватить в коридоре или кофейне, в отсутствии Заи, чтобы не вызвать лишних вопросов и подозрений. Стучать к ним в комнату я опасалась, но знала (точнее, думала), что он постоянно слоняется где-то в доме. А он вот где, оказывается.

Я смотрела, как мужчины играют, с бешеной скоростью носясь вокруг стола и махая руками. Красно-синяя фуражка сидела на голове пришельца как прибитая. Наконец, партия закончилась, дворник всучил мне ракетку и пошел работать.

— Маленькую партию будем играть или большую? — спросил Лжеденис. Его выговор опять показался мне странным, но теперь я, наконец, разобралась, почему.

— Здравствуйте, Пауль, — сказала я по-немецки.

— Здравствуйте, фройляйн, — ответил он. Легчайший акцент, который я чувствовала раньше, но не могла идентифицировать, исчез. Он говорил на чистейшем немецком языке. — Мы знали, что вы нас видите.

— Кто мы? — я перешла на русский, чтобы не перепутать от волнения все слова и речевые конструкции.

— Я и та женщина, заместитель директора.

Я поняла, что он говорит про старуху, вселившуюся в Машулю, и озадаченно кивнула. Значит, они уже спелись, две одинокие души в холодном мире 21 века.

— Почему вы тут? — спросила я. — Разве вы можете выходить из дома?

— Вы очень много о нас знаете, фройляйн, — покачал он головой. — Сначала скажите, откуда вы узнали мое имя?

Я рассказала про письмо Марты, но не стала упоминать, кому оно предназначалось. Однако Пауль сам догадался:

— Она писала любовнику?

— Да. Советскому мужчине, разведчику. Он жил в Берлине в те годы.

Я боялась, что немец разозлится, но тот лишь вздохнул:

— Ей, наверное, очень тяжело пришлось. Бедная Марта!

— Бедный Пауль! — отзеркалила я и в ответ на его немой вопрос пояснила. — Так она вас называла в письмах. Наверное, любила сильно.

Сказала и сама удивилась. Любила? Ну да, похоже на то. И с любовником встречалась не только ради чулок и сливочного масла, но и чтобы выведать судьбу пропавшего мужа. «Когда б вы знали, из какого сора растет любовь, не ведая стыда…», переиначилась в моей голове известная строчка Ахматовой. Вот такая любовь и выросла. Лицемерная потаскушка и нацист-убийца. Бедная Марта и Бедный Пауль.

Мужчина часто моргал, пытаясь, наверное, остановить слезы. Потом спросил:

— Вы знаете ее судьбу?

— Нет,