Заложница. Часть 1 - Ева Алатон

Где-то рядом раздался голос Горана — спокойный, собранный, будто он видел такие порты каждый день:

— Держи себя в руках Айла де Броган.

— Я еще ребенок, да и к тому же женщина, мой господин, мне простительно. — Я усмехнулась глядя ему в глаза. Потому что, сколько бы я ни думала, я не знала, что восхищение тоже может быть тяжёлым. Что оно может давить на грудь, заставляя дышать чаще, и одновременно делать тебя беззащитной перед всем этим великолепием.

А порт продолжал жить своей жизнью — кричал, дымил, торговал, угрожал и манил. И я стояла и смотрела, чувствуя, как мечта из далёкого прошлого становится моей настоящей реальностью.

Корабль медленно подходил к причалу. Я видела, как вперёдсмотрящий на носу выкрикивал команды, как матросы метались по палубе, готовя канаты. Рядом швартовались другие суда — кто-то с грохотом ударялся бортом о деревянные сваи, кто-то подходил так плавно, будто скользил по воде. Наш капитан перекрикивался с береговыми рабочими, и в этом обмене резкими фразами было столько привычной жёсткости, что даже шум порта на мгновение будто стал чуть понятнее.

Потом бросили канаты. Они упали на причал с тяжёлым хлопком, и рабочие тут же подхватили их, наматывая на кнехты. Доски заскрипели под весом корабля, когда он наконец замер у стенки. В этот момент всё словно выдохнуло: паруса опали, люди на палубе чуть расслабились, а порт, наоборот, будто набросился на нас с новой силой.

Горан кивнул мне — мол, пора. Я сжала кулаки, прогоняя дрожь, и шагнула к сходням. Нантгир шёл чуть впереди, прямой, собранный, будто уже привык к тому, что мир не обязан быть удобным. Я старалась ступать так же уверенно, но стоило мне сойти на причал, как всё обрушилось заново — жара, вонь, крики, суета.

По дороге к месту, где можно было нанять повозку, нам пришлось пережить апокалипсис, как по мне. Вонь сшибала с ног, ударяя по самому уязвимому — обонянию. От палящего южного солнца мне казалось, что я вот-вот растаю и растекусь лужицей поэтому грязному порту. Крики мешали сориентироваться, толпа давила. Пару раз я чуть было не отстала и не потерялась.

Наконец нам удалось выйти на чистую площадь, где слуга юнга спокойно нанял нам приличную на вид карету. К дому рода Онне мы ехали через самую гущу портовой площади. Мимо нас проносились тележки, гружённые мешками, мимо сновали носильщики, сгибаясь под тяжестью тюков. В какой-то момент порт превратился в стихийный восточный базар из моего прошлого. Торговцы выкрикивали названия товаров так, будто каждое слово было заклинанием, способным заставить покупателя достать кошелёк. Кто-то предлагал ткани, кто-то — пряности, кто-то кричал, что у него самый свежий улов, хотя рыба лежала на деревянных лотках уже не первый час.

Я ловила обрывки фраз на незнакомых языках, пыталась угадать, о чём спорят двое мужчин у бочки с маслом, и всё время чувствовала, как этот город будто проверяет меня: выдержит ли, не растеряется ли, не сдастся ли под напором его бесконечной жизни.

Мы свернули с главной набережной в узкие улочки. Здесь было чуть тише, но не спокойнее — просто шум стал другим. Вместо криков торговцев слышался стук молотков, чей-то смех из приоткрытой двери риада. Тени от домов падали на мостовую, и в этой прохладе я наконец смогла чуть глубже вдохнуть.

Дорога поднималась вверх, к холму, где среди апельсиновых рощ прятался касбах рода Онне. С каждым шагом городская суета оставалась позади, и шум постепенно сменялся шелестом листвы и далёким звоном колокольчиков на шеях коз. Воздух пах жасмином и нагретой землёй, и от этого контраста кружилась голова: только что я была в самом сердце хаоса, а теперь ехала по тихой дороге, будто переходя из одного мира в другой.

Наконец мы вышли к высокой стене касбаха. Она была сложена из тёплой, рыжеватой глины — такой, будто её месили руками прямо под солнцем, а потом лепили из неё стену. В лучах солнца стена казалась живой: в ней играли оттенки охры, терракоты и тёмного мёда, а тени ложились на неё глубокими синими мазками.

Ворота были массивными, из тяжелого дерева, выкрашенного в пронзительно‑синий цвет — такой яркий, что от него чуть рябило в глазах. По дереву шла тонкая резьба: переплетённые листья, завитки, похожие на волны, и маленькие звёзды, будто рассыпанные чьей‑то рукой. Я не успела рассмотреть узоры — слишком устала от дороги, слишком хотела просто оказаться внутри, там, где можно было хоть ненадолго выдохнуть и снять тяжелое одеяние, в котором я задыхалась.

Над воротами нависал небольшой козырёк, затеняющий вход, а по бокам стояли каменные столбы, потемневшие от времени и ветра. На одном из них виднелась старая надпись, выцарапанная так давно, что буквы почти стёрлись — остались только намёки на линии, будто следы чьих‑то торопливых пальцев.

Стражники у ворот почтительно поклонились Горану. Один из них положил ладонь на резную накладку, будто не просто отпирая путь, а подтверждая право на вход. Тяжёлые створки медленно распахнулись, скрипнув петлями, и в этот звук будто вплелся весь шум города — но тут же остался позади, отрезанный стеной.

Мы въехали во внутренний двор, и я остановилась, оглядываясь. Здесь было тихо, прохладно, спокойно. В центре двора журчал фонтан, по стенам вился плющ, а в глиняных горшках цвели яркие цветы. Пол был вымощен плоскими камнями, нагретыми за день, но уже отдававшими тепло не жаром, а мягкой, уютной лаской.

Это место было крепостью, но совсем другой — не той, что защищала от ветра и врагов, а той, что хранила покой и тень. И впервые за долгое время я почувствовала, как напряжение, стягивавшее плечи все эти дни, чуть ослабло.

Навстречу нам вышла женщина. И я поняла, что значит быть королевой. Она была чуть старше Горана, но в её осанке не было ни тяжести лет, ни усталости — только уверенность человека, который привык, что мир прислушивается к его словам.

Её смуглая кожа казалась тёплой даже в прохладной тени двора, будто впитала в себя солнце всех этих земель. Длинные волосы цвета пепла свободно лежали тяжёлыми волнами, лишь с одной стороны забранные в тонкую косу с вплетённой в неё серебряной нитью — не для украшения, а как знак положения. Янтарные глаза — такие же, как у меня, — смотрели внимательно, цепко, без лишней суеты, будто она считывала не только