Системный тактик - Максим Игоревич Крынов

— Отлично.

Следующая мысль касалась уже не меня. Вернее, не только меня.

— Окружающим не стоит делать за меня все, ограждать от любых задач, говорить обо мне вместо меня и называть это заботой.

Хорн чуть улыбнулся.

— Вот теперь я уверен, что разбор конспекта кое-чему тебя научил.

Нет, Хорн определенно не относился к наставникам, которых нанимают для поднятия самооценки ученика.

Через полчаса занятия усталость стала заметной. Напряглись плечи, захотелось откинуться на спинку стула и закрыть уставшие глаза. Буквы в тетради потеряли четкость.

— Пожалуй, хватит.

Я моргнул и поднял взгляд.

— Я могу еще.

— Можешь. Но я не хочу, чтобы ты выбился из сил и упал посреди маршрута, Корбин.

Он забрал тетрадь и закрыл ее прежде, чем я успел дочитать таблицу.

— На сегодня вывод простой: слабый участник должен быть учтен при составлении плана, нагружен подходящей задачей, и за ним нужен пригляд, чтобы понять, если он начнет ошибаться в делах или врать о состоянии. Остальное разберем позже.

— Оставьте мне разбор Сольвейн-Раха для самостоятельного ознакомления позже.

Хорн посмотрел на меня с сомнением.

— Ты вчера уже успел нарушить мои указания. Твое «ознакомление позже» звучит не так надежно, как тебе кажется.

— Я действительно не стану читать его сразу.

Хорн положил ладонь на разбор Сольвейн-Раха, несколько секунд раздумывал, после чего все-таки придвинул его к макету.

— Ну да ладно. Это все-таки не прогулка по кварталу и не попытка тайком укрепить ноги за одну ночь. Оставлю. Но откроешь после отдыха.

Хорн собрал папку, убрал тетрадь с конспектом о слабом участнике и посмотрел на меня.

— Корбин.

— Да?

— Рейн придет после занятий в лицее. Если захочет поговорить с тобой, я не стану ему мешать. Но не начинай разговор с лицейских слухов. Не хочу, чтобы он начал доносить на других потому, что ты решишь использовать его чувство вины.

Интерлюдия

Зал уходил вверх на добрых четыре человеческих роста. Слишком узкий для подземной часовни, слишком высокий для склада, лишённый окон и каких-либо украшений, кроме старой каменной кладки.

Теперь каждый его локоть был расчерчен знаками. Руны покрывали пол, стены, колонны и своды. Они шли ровными рядами, пересекались, расходились, замыкались в десятки вложенных фигур. Некоторые приходилось выводить на высоте, куда невозможно было дотянуться с пола. Ради них он притащил сюда передвижную лестницу, собрал её по частям и три месяца перекатывал от стены к стене, взбирался по ступеням и чертил, выводил, рисовал.

Спину мужчины ломило до сих пор.

Он остановился у центральной фигуры, прижимая ладонь к пояснице, и придирчиво осмотрел работу.

Семь лет.

Семь лет расчётов, проб, исправлений и осторожных покупок. Нельзя было приобрести всё необходимое разом. Нельзя было обратиться к одному поставщику дважды. Серебро приходилось брать под видом столового и плавить на горелке, мел — только мелкими партиями, кровь редких тварей проводить через счета давно закрытой лечебницы. Редкие травы пришлось выращивать самому. Другие компоненты — выменивать у людей, даже не понимавших, чем именно они владеют.

Но сложнее всего было не построить это.

Сложнее всего было сделать так, чтобы ублюдки из Коронной инспекции не стали задавать вопросы.

Для них он был сломленным человеком. Безобидным пережитком, который пережил слишком многих, потерял слишком многое и теперь медленно доживал свой век среди пыли и старых стен. Он позволял им видеть дрожащие пальцы. Позволял слышать сбивчивую речь. Из года в год терпел боль при ежегодном запечатывании бесполезных навыков, покорно являлся на проверки и благодарил всякого юнца, присланного убедиться, что за последние полгода дряхлый ритуалист не превратился в угрозу короне.

Он научился прятать взгляд и покорно блеять на вопросы. Сломленный человек не прячет замыслов, у него их попросту нет.

Он ждал, пока инспекторы привыкнут к этой мысли. Пока старые записи перекочуют в архив. Пока регулярные проверки станут формальными, формальные — редкими, а редкие не прекратятся вовсе.

И всё это время под их ногами, под сенью скрипящего дома росло таинство.

Сегодня оставалось завершить последнюю черту.

Он опустился на колено — медленно, держась за край каменного возвышения, — и вынул из футляра костяное перо. Остриё коснулось пола. В неглубокую борозду полилась тёмная смесь, слишком густая, чтобы растекаться.

Последний знак замкнулся.

Зал вздохнул.

Пламя двенадцати ламп вытянулось вверх и склонилось к центру. Тени исчезли. Не отступили к стенам, именно пропали, словно в этом месте для них больше не осталось подходящего направления.

Он выпрямился и начал ЧИТАТЬ.

Слова не принадлежали ни одному человеческому языку. Произнести их не могло ни одно горло. Каждое приходилось выталкивать отдельно, выблевывать, не позволяя себе осознать невозможность звучания — в горло давно уже подселился мелкий бес, именно он читал, именно он говорил.

Один за другим оживали контуры. Сначала пол. Затем нижние ряды на стенах.

Свет взбирался выше, добирался до знаков и наконец сходился на своде. Зал превращался в единую фигуру, начертанную не на камне, а внутри пространства.

Мир сопротивлялся. Всякая реальность стремилась оставаться собой, неразрывной и неизменной. Камень желал быть камнем. Расстояние — отделять одно место от другого. Причина — предшествовать следствию.

Таинство последовательно лишало их этого права.

Из невероятного множества миров лишь одиннадцать были связаны с этим через Арку. Но во вселенной было куда больше миров, населенных самыми разными сущностями. Разумными и голодными. Мудрыми и безумными. Настолько огромными, что целые народы жили внутри их снов. Настолько малые, что рождались и умирали в промежутке между двумя мгновениями.

Некоторые видели реальность, но не могли коснуться её. Другие могли вмешиваться, но действовали вслепую. Третьи обладали обоими качествами — и собственной волей. Последних ритуал отбрасывал особенно тщательно.

Он не собирался торговаться. Не собирался формулировать просьбу так, чтобы существо не сумело исказить её смысл. Не собирался мериться хитростью с тем, что могло считать человеческую жизнь одним коротким движением.

Ему требовалось невозможное сочетание: существо, способное видеть реальность, изменять её и совершенно лишённое воли, чтобы пользоваться своим даром.

Не покорное. Покорность могла подразумевать желание ослушаться, не порабощённое. Раб мечтает о свободе. У вызванного не должно было существовать даже возможности ЗАХОТЕТЬ чего-то.

Знаки на стенах вспыхнули белым. Таинство прошло по связанным мирам, словно гребень сквозь спутанные волосы. Зубцы прочёсывали слои бытия, отбрасывая неподходящее. Миллиарды сущностей исчезали из поиска одна за другой. Не видит. Не влияет. Желает.