Правнук Петра - Алексей Лапышев

Я вздохнул.

Вопрос был простой. И от этого почти страшный.

Россия в начале 1761 года была огромной страной, в которой всё держалось на привычке, страхе, расстояниях и людях.

Столичный приказ мог идти до Сибири месяцами. Полк мог числиться полным, а в действительности не иметь сапог, лошадей, сухарей или половины людей. Губернатор мог быть верен короне, пока корона сильна, и начинать думать о собственной выгоде в ту самую минуту, когда в Петербурге появлялась неопределённость.

Армия воевала с Пруссией, гвардия только что попыталась вмешаться в судьбу престола, казна была запутана в старых ведомствах, двор разделён на десятки родовых, денежных и придворных интересов.

Но у России было другое.

Люди.

Солдаты, которые могли стоять под пушками дольше, чем от них ожидали. Купцы, способные вести товар через лёд, шторм и полмира. Мастера, делавшие металл на Урале. Казаки, знавшие степь лучше любой карты. Крестьяне, кормившие страну, несмотря на всё, что эта страна с ними делала.

И ещё была память.

О Петре. О старой Руси. О том, что страна уже умела подниматься, когда казалось, что сил нет.

Главное было не сломать это. Не попытаться за один день сделать Россию другой. А заставить её двигаться.

— Дальше — работать. — Наконец сказал я. — Не красиво говорить. Работать.

— Сенат?

— Сенат. Дивизия. Офицерские школы. Флот. Южное направление. Балтика. Деньги. Польские земли. Москва. И ещё, конечно, люди, которые почему-то решили, что стрелять в меня — хороший способ изменить историю.

— Ты ведь понимаешь, что это не последний выстрел?

— Понимаю.

Она нахмурилась.

— И всё равно улыбаешься.

— Потому что если я перестану улыбаться, они решат, что победили.

Аня посмотрела на меня серьёзно, долго.

— Только не делай вид, что тебе не страшно.

Я опустил взгляд.

— Страшно.

— Вот. — Она прижалась ко мне. — Значит, будем бояться вместе. Но делать всё равно будем.

— Это у нас семейное?

— Это у нас теперь государственное.

Я рассмеялся уже громче.

Потом за дверью осторожно кашлянули.

— Ваше величество. — Донёсся голос камердинера. — Канцлер и господа, вами вызванные, ожидают в Малой зелёной гостиной.

— Видишь? — Сказал я Ане. — Новое время уже стоит под дверью и кашляет.

— Тогда не заставляй его ждать.

В Малой зелёной гостиной было тепло, светло и почти по-домашнему тесно.

Шереметев стоял у камина, прямой, спокойный, с тем особым выражением лица, которое бывает у человека, решившего принять на себя слишком большую ношу и не жаловаться. Долгоруков сидел за столом, уже разбирая какие-то бумаги. Юсупов смотрел в окно и, кажется, успел заметить всё: сколько караулов на площади, кто с кем говорил у дверей, кто нервничал из лакеев.

Демидов был мрачен и огромен, будто явился не на государственное совещание, а проверять, почему плохо работает доменная печь. Строганов держал перед собой тонкую папку с аккуратными листами. Черкасский нетерпеливо ходил от стены к стене. Ефремов, не признававший лишней мебели, стоял, прислонившись плечом к колонне.

— Государь. — Первым поклонился Шереметев.

— Господа. — Я кивнул. — Садитесь. Сегодня без длинных речей. Их и так было достаточно.

— Это отрадно. — Сухо заметил Долгоруков. — После длинных речей обычно остаётся много коротких бед.

— Вот за это я вас и ценю, князь. Вы умеете испортить человеку утро так, что оно становится полезным.

Уголок рта Долгорукова чуть дрогнул.

Аня села рядом со мной. Никто уже не удивлялся её присутствию. За эти дни все успели привыкнуть: если я говорил о будущем, Аня была рядом. Иногда молчала. Иногда задавала один вопрос, после которого взрослые мужчины с орденами и седыми висками начинали передумывать собственные решения.

— Итак. — Я положил ладони на стол. — Сенат заработал. Первые распоряжения ушли. Но это было только удержание страны на месте. Теперь надо дать ей направление.

— Военное? — Спросил Ефремов.

— Для начала — военное. Потому что без армии все наши бумаги будут стоить ровно столько, сколько стоит бумага.

Демидов хмыкнул.

— Иногда бумага дороже железа. Особенно если на ней казённый заказ.

— А иногда железо полезнее бумаги. Особенно если им заряжена пушка. — Ответил я.

— Вот это разговор. — Одобрил Прокофий Акинфиевич.

Я развернул карту Петербурга и окрестностей.

— Ударная дивизия. Начинаем подготовку немедленно. Основа — Преображенский, Измайловский, Семёновский и Астраханский полки. Не ломаем их одним указом. Не унижаем старую гвардию. Но перестаём считать, что полк — это чья-то личная вотчина или придворный клуб.

Шереметев медленно кивнул.

— Две бригады конной пехоты. По два полка в каждой. Ротация офицеров, единая подготовка, общий штаб, единые обозы. — Продолжил я. — В ближайшие годы дивизия должна стать образцом для всей армии. Не самой богатой, не самой нарядной. Самой готовой.

— И лично подчинённой государю? — Уточнил Долгоруков.

— Государству. — Поправил я. — Пока я государь — мне. Потом тому, кто будет после меня. Никаких личных армий рода. Никаких дружин, которые забывают, кому служат.

Черкасский остановился.

— А личные дружины родов?

— Будут. Но в составе императорского батальона. Учебного. Отборного. Подчинённого общему командованию. Чтобы молодые учились не командовать по праву крови, а служить рядом с людьми.

Строганов поднял голову от записей.

— Это вызовет неудовольствие у части старой знати.

— Конечно. — Я усмехнулся. — Всё хорошее вызывает неудовольствие у тех, кому было удобно по-старому.

— А флот? — Спросил Кумани, которого я заранее велел пригласить к разговору вместе с несколькими людьми морского дела.

— С флотом сложнее. — Я провёл пальцем по карте на юг. — Крым. Азов. Керчь. Побережье. У нас впереди большой разговор с Османской империей. И когда он начнётся, мы не должны смотреть на Чёрное море как на чужую воду.

— Там пока нет русского флота. — Тихо сказал Кумани.

— Значит, будет.

Он посмотрел мне в глаза.

— На Азове?

— Начнём с Азова. Верфи, склады, лес, канаты, люди. Не завтра выйдем к Босфору, я