Правнук Петра - Алексей Лапышев

Лев Демидов, услышав это, молча посмотрел на сестру, потом на Алину.

— Сделаю чертёж. — Сказал он.

Алина на миг растерялась.

— Правда?

— Сказал — сделаю.

И я заметил, как она улыбнулась уже совсем иначе.

Тише.

Не так, как обычно.

— Ого. — Шепнул мне Борис Шереметев.

— Молчи. — Так же тихо ответил я.

— Я ничего не сказал.

— Вот именно. А лицо у тебя сказало.

Симпатии завязывались странно и быстро.

В этом не было ничего удивительного.

Люди, которые вместе бегут под снегом, перевязывают руки после учебного боя, спорят над картой, едут ночью в одном обозе и знают, что завтра кто-то может не успеть увернуться от настоящей пули, — они сближаются не так, как на балу.

Михаил Долгоруков всё чаще задерживал взгляд на Лейле Бакихановой, когда она тихо и точно пересказывала сведения, полученные из писем восточных купцов. Лейла делала вид, что не замечает. Но замечала.

Петер Крайцер с неожиданным терпением объяснял Варваре Строгановой устройство походной аптечки, а она слушала его слишком внимательно для простой вежливости.

Борис Шереметев, который мог спорить с кем угодно, вдруг становился удивительно осторожным рядом с Евдокией Долгоруковой. А та, кажется, уже знала это и иногда специально задавала ему вопросы, на которые невозможно было ответить красиво.

Николай Юсупов играл на клавикордах в одном из дворцовых залов, и Елизавета Черкасская сидела рядом, не перебивая. В их молчании было больше разговора, чем в половине столичных гостиных.

Аня наблюдала за всем этим с весёлым прищуром.

— Ну что? — Спросила она меня вечером.

— Что?

— Кто кого окрутит?

— Ты, кажется, императрица. Тебе положено думать о государственных делах.

— Это и есть государственное дело. Новые рода. Новые правила. Новые семьи.

— Ты уже брачные планы строишь?

— Нет. Я просто смотрю.

— Опасно, когда ты просто смотришь.

Она рассмеялась и поцеловала меня в щёку.

— Не бойся. Я никого насильно не поженю.

— Уже легче.

— Но если кто-то будет слишком долго думать, я могу немного помочь.

— Вот теперь опять страшно.

В Москву мы выехали в конце января.

Пора была ехать.

Петербург уже принял новую власть. Не весь — слишком рано было говорить так уверенно. Но принял достаточно, чтобы столица работала. Сенат заседал. Комитеты спорили. Курьеры ехали. Полки перестраивались. Шуваловские люди давали показания. Одни искренне, другие — после очень долгих разговоров с Шешковским.

Москва ждала.

И Москва была другой.

Если Петербург смотрел в море, в Европу, в будущее, то Москва смотрела в прошлое. В старые соборы. В родовые палаты. В кривые улицы. В Кремль. В кладбища предков. В память, которую невозможно приказом переписать.

Когда мы въехали в город, я почувствовал это сразу.

Звон колоколов.

Запах дыма, хлеба, лошадей, снега.

Толпы на улицах.

Лица в окнах.

Москва не кланялась так, как Петербург. Она смотрела.

Кто ты?

Откуда взялся?

Настоящий ли?

Достоин ли?

— Непростой город. — Сказал рядом Родион.

— Ты это сейчас очень мягко сказал.

— Я в Москве бывал. Тут если тебе улыбаются — ещё не значит, что не считают дураком.

— А в Петербурге?

— В Петербурге улыбаются, потому что хотят понять, сколько ты стоишь.

— Прекрасно. Значит, у меня две столицы. Одна считает, сколько я стою. Другая — настоящий ли я.

— Зато скучно не будет.

На улицах стояли московские дворяне, купцы, духовенство, ремесленники. Молодые московские щёголи в дорогих кафтанах смотрели на нашу компанию с недоумением.

На молодых князей и графов, которые ехали не в золочёной карете, а рядом с солдатами. На девушек, которые не прятали глаз и умели держаться в седле. На меня — молодого, слишком молодого для многих, императора без привычной придворной тяжести.

— Волки. — Услышал я чей-то шёпот.

— И волчицы. — Ответил другой голос.

Я усмехнулся.

Пусть.

Иногда полезно, когда тебя немного боятся.

Но в городе действительно висело что-то тяжёлое.

Не просто сомнение.

Ожидание.

Словно Москва держала дыхание.

И на третий день это ожидание прорвалось.

Сначала были крики.

Потом толпа.

Потом слова, которые всегда появляются, когда кому-то нужно разрушить власть, не объясняя людям, что будет после.

— Царь ненастоящий!

— Подменили!

— Волки дворец захватили!

— Не наш государь!

Я стоял у ворот Кремля, слушал этот гул.

Толпа была большая. Не вся враждебная. Большинство просто пришло посмотреть. Кто-то испугался. Кто-то поверил чужому крику. Кто-то хотел понять, что будет.

— Не выходи. — Жёстко сказал Шереметев.

— Выйду.

— Государь…

— Если я спрячусь за солдатами, они запомнят только солдат.

— Там может быть стрелок.

— Может.

Аня встала рядом со мной.

— Я с тобой.

— Аня.

— Не начинай. Мы уже это проходили.

Я посмотрел на неё.

На рыжие волосы под тёмной накидкой. На спокойное лицо. На глаза, в которых было и страх, и упрямство.

— Ладно. Но не отходи.

— Не отойду.

Мы вышли.

Без кареты. Без высокого помоста. Просто на ступени.

Толпа шумела ещё несколько секунд.

Потом начала затихать.

Я поднял руку.

— Кто кричал, что я ненастоящий?

Ответа не было.

— Хорошо. Тогда скажу я. Я не буду просить вас верить мне потому, что на мне корона. Корону можно надеть на любого. Я не буду просить вас любить меня за три дня, за неделю, за месяц. Это тоже глупо.

Люди слушали.

— Но я здесь. Перед вами. Не за стеной. Не