Новая жизнь 1-9 - Виталий Хонихоев

меня и Большого наедине с апельсиновыми ящиками и разложенными на них картами. Большой вздыхает и достает еще парочку пива. Только сейчас я замечаю, что достает он его из того самого ящика, на котором сидит. Там у него холодильный контейнер спрятан. Продумано. Принимаю новую банку. Молча — открываем и молча же толкаемся банками, молча — выпиваем. Вспоминаю, зачем я здесь.

— Тут Марика мне говорила, что ты хочешь боксу научиться — говорю я: — это правда?

— Ну… если Марика говорила, значит так и есть… — гудит Большой.

— А свое мнение у тебя на эту тему есть?

— Ээ… ну. Я хотел бы научится за себя постоять — говорит Большой: — в смысле, мне обычно не приходится… но в тот раз. Обычно я встаю, и никто ко мне не пристает больше. Но Широ-сан — он другой. Я даже и глазом моргнуть не успел…

— Понятно — отпиваю глоток из банки и молчу. Действительно, все понятно. Большой Та — огромен, и его масса особенно выделяется на фоне худосочных сыновей Ямато, он тут как «гора среди людей» и в большинстве случаев ему и правда достаточно встать, чтобы к нему вопросов не было. Но с такими как Широ — это не работает. Вообще, если судить объективно, то вероятность Большого встретиться с такими как Широ — ускользающе мала. Если бы не Марика — то и не встретил бы Большой Та ни Широ, ни его ручных горилл и не оказался бы потом на больничной койке. Понятно, что такое вот происшествие — на самооценке сказывается крайне негативно. Вот ему бы бросить эту свою Марику, но не бросит же. Был готов помереть, но не отказаться, идиот влюбленный. Еще и тюфяк… хотя справедливости ради надо сказать, что к нему Марика тоже как-то по-особенному относится. Проблема Большого Та — в его излишней деликатности, как это не странно. Да и среда, в которой он обитает — не располагает к такому, но в силу своей внешности и прочих обстоятельств — он приучен сдерживать себя, причем очень сильно. Так, кажется, у меня появилась еще одна авантюрная идея…

— На самом деле тебя не надо ничему учить — говорю я: — ты уже все умеешь и все можешь. Просто боишься показать это. Скорее всего ты у нас был старшим братом и… у тебя есть младший брат или сестренка?

— Но… как ты… — хмурится Большой: — да, есть. То есть… была…

— Понятно. Знаешь, а ведь это твоя вина, не так ли? — сразу иду ва-банк я. Не знаю, что и как, но то, что произошло с его сестрой — гнетет его, а его стремление скорее умереть, чем причинить боль Марике — многое говорит о нем. Холодное чтение и если я сейчас ошибаюсь — будет неудобно, но спишем это на «пьяные разговоры». Но! Я вижу, как его зрачки расширяются и он подается назад, как будто я его ударил — успех! Значит все считано верно, травма детства, он винит себя за смерть сестренки, было ли что-то на самом деле или он сам себе придумал — сейчас неважно. У меня нет времени возится с хрупкой психикой Большого Та, у меня еще и Марика со своим перекосом, а тут такая возможность все порешать сразу. Одним махом семерых побивахом, так сказать. Повышаем ставки, давим педальку в пол и прем вперед, никогда не делайте этого дома, детки…

— Что? Нет! — Большой Та встает на ноги, задевая ящик из-под апельсинов и рассыпает карты и пустые банки валятся в стороны. Катится по бетону полная банка и я с сожалением провожаю ее взглядом.

— Ты тюфяк и слабак, Большой. Кто вообще придумал тебя большим называть, когда ты — маленький? — задаюсь вопросом я: — Что глаза пучишь? Хочешь меня ударить? Давай, попробуй. — мы стоим друг напротив друга и на какой-то неуловимый миг мне кажется что вот сейчас сжатый кулак Большого Та, кулак размером с добрую дыню — полетит мне в голову и оторвет ее к черту. Но… это мгновение проходит и ничего не случается. А потом — еще одно мгновение. И еще.

— Я… не могу… — наконец опускается назад Большой и закрывает лицо своими ручищами: — я… действительно маленький.

— А хочешь — стать большим? — глядя на него я вдруг вспоминаю Вождя Бромдена и горячий шепот пройдохи Макмерфи, который учил его как снова стать большим. «Браток, этот секрет нам нельзя выдавать. Я же не обещал тебе сказать как, правильно? У-у, накачать человека до прежнего размера — это такой секрет, который всем не открывают: опасно, если попадет в руки врага.»

— Хочу ли я? — Большой отнимает руки от лица и некоторое время глядит на них, словно проверяя, его ли это руки по-прежнему, или уже нет. Я молчу. Это вопрос, на который он уже знает ответ, но мне важно, чтобы он сам осознал этот ответ. И сказал его. Потому что высказать — это уже действие. Начало.

— Все хотят — наконец говорит он: — мне… нужно быть большим по-настоящему.

— Отлично. — еще раз вспоминаю Макмерфи с его «Представь. Большой вождь Бромден шагает по бульвару — мужчины, женщины и дети задирают головы и смотрят на него: ну и ну, что за великан идет трехметровыми шагами, наклоняет голову под телефонными проводами? Топает по городу, останавливается только из-за девушек, а вы, прочее бабье, даже в очередь не становитесь, разве только у которой груди, как дыни, и сильные белые длинные ноги…»

Нет, качаю я головой, тут маловато Макмерфи, да и Большой — не Вождь, он еще не сломан так, как Бромден, он просто боится сделать другим больно и это классно, это заслуживает всяческого уважения, но так он задвигает себя в сторону, в темный угол — ради других. И как он живет — предоставляя свою недвижимость для «приятелей», и как он любит — отдавая инициативу и руль Марике… и как он дерется — никак. Он проигрывает для удобства других. Где-то глубоко внутри сидит испуганный ребенок, которому однажды сказали, что вот это — твоя вина. Если бы ты был лучше, если бы ты не был такой неуклюжий, если бы ты был другим… или тебя не было бы вовсе. И вот так он и живет — ради других. Печально, но так ты не добьешься ни любви, ни дружбы… только вот такого существования — когда тебя используют. Друзья — живут у тебя в здании, которое он мог бы попросту сдавать