Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 3 - Ник Тарасов

у меня низкая, длина волны огромная) должны огибать препятствия и идти поверхностной волной вдоль земли. Но сухой снег — плохой проводник. А деревья… деревья любят «пить» энергию поля.

Хватит ли мощности? Услышит ли чуткая трубка с металлическими опилками мой крик сквозь этот белый шум безмолвия?

Без одной минуты.

Я положил руку на костяную рукоятку ключа. Пальцы слегка дрожали. Я сжал кулак, чтобы унять дрожь. Спокойно. Это просто физика. Максвелл, Герц, Попов. За мной стоят гиганты. Я просто стою на их плечах и пытаюсь дотянуться до соседнего прииска.

Стрелка коснулась двенадцати.

— Поехали, — выдохнул я в морозный воздух чердака.

Я нажал на ключ.

Щелк!

Звук был оглушительным. В тишине чердака он прозвучал как выстрел из пистолета прямо над ухом. Между шарами разрядника вспыхнула ослепительная, жирная голубая искра.

Я отпустил ключ. Она погасла. В глазах плясали фиолетовые пятна.

Работает. Мощность идет в антенну.

Теперь ритм.

Я начал отбивать серию.

Нажать. Щелк! (Точка)

Нажать. Щелк! (Точка)

Нажать. Щелк! (Точка)

Пауза. В ушах звенело, но я заставлял себя считать секунды. Раз, два, три.

Теперь длинные.

Нажать и держать. Щелк! (Тире)

Нажать и держать. Щелк! (Тире)

Нажать и держать. Щелк! (Тире)

Снова пауза. И снова три коротких.

Комната наполнялась грохотом и светом. Это была адская машина. Каждое нажатие ключа отзывалось вибрацией в столе. Я чувствовал себя Зевсом, мечущим молнии, и одновременно радистом на тонущем «Титанике».

«Услышь меня, Архип. Услышь, черт подери».

Я представлял, как невидимая волна срывается с медной метелки над моей крышей. Как она летит над заснеженными верхушками елей, прошивает морозный воздух, слабеет с каждым метром, рассеивается… Хватит ли её? Останется ли хоть кроха энергии, чтобы качнуть электроны в антенне на «Змеином»? Чтобы замкнуть эти проклятые опилки?

Я работал ключом методично, как автомат.

Точка. Точка. Точка.

Тире. Тире. Тире.

Пот катился по спине, несмотря на холод. Глаза слезились от ярких вспышек. В горле першило от озона и паров кислоты, которые, казалось, просачивались даже сквозь пробки банок.

Пять минут. Я долбил эфир пять минут без остановки.

Если Архип там, если прибор исправен, если физика в этом веке работает так же, как в моем — он должен слышать. Не ушами, но глазами — видеть, как срабатывает молоточек. Слышать звон часового механизма.

Дзынь-тук. Дзынь-тук.

Я сделал последнюю серию. Длинную, жирную точку в конце.

Щелк!

И тишина.

Оглушающая, ватная тишина, в которой звенело только мое собственное напряжение. Я отнял руку от ключа. Пальцы свело судорогой. Разрядник еще дымился, латунные шары потускнели от нагрева.

Я осел на стул, тяжело дыша.

Всё. Сигнал ушел. Улетел в никуда или нашел цель — я не знал. Я сделал всё, что мог. Теперь оставалось только ждать возвращения Архипа. И это ожидание было страшнее любого экзамена.

Глава 17

Тишина, наступившая после грохота разрядов, казалась ватной, плотной, давящей на уши. Я сидел на стуле, уронив руки вдоль тела, и слушал, как бешено колотится сердце. Разрядник остывал, изредка потрескивая, словно уставший зверь.

Всё. Я сделал всё, что мог. Я выкрикнул в пустоту слова, которые должны были пролететь восемь верст над тайгой, сквозь снег и мерзлые стволы лиственниц.

Я посмотрел на часы. Двенадцать ноль семь.

Если Архип услышал… Если его «уши» не оглохли, если когерер не залип, если батареи на том конце не сдохли от мороза… То сейчас он должен сидеть над листком бумаги, сверяясь с таблицей азбуки Морзе, которую я рисовал ему битый час, заставляя заучивать символы.

А если нет? Если физика в этом мире или в этом лесу работает иначе?

Я встал, чувствуя, как затекли ноги. Нужно ждать.

Спустившись вниз, я наткнулся на Степана. Он стоял у подножия лестницы, нервно теребя пуговицу на сюртуке. Видимо, грохот наверху был слышен и здесь.

— Закончили, Андрей Петрович? — спросил он тихо.

— Закончил, Степан. Сигнал ушел.

— И что теперь?

— Теперь самое трудное. Ждать.

Мы прошли в контору. Степан, видя мое состояние — а выглядел я, наверное, как человек, вышедший из горящего дома, — молча налил мне чаю из самовара. Руки у меня дрожали, и ложечка звякнула о край кружки.

— Сколько ехать от «Змеиного»? — спросил я, хотя знал ответ наизусть.

— Если рысью, да по зимнику… Час, не меньше. Лошади по глубокому снегу быстро не пойдут, даже укатанному.

Час. Целый час неизвестности.

Я пытался заняться делами. Открыл гроссбух, попытался проверить счета за поставку овса, но цифры плыли перед глазами. В голове крутилась одна и та же картина: стол в конторе Семёна, черный ящик, Архип, склонившийся над ним.

Щелкнуло? Или промолчало?

Прошло полчаса. Я начал ходить по кабинету из угла в угол. Степан следил за мной взглядом, но молчал, понимая, что лезть под руку сейчас опасно.

Сорок минут.

Пятьдесят.

Я подошел к окну. Двор был пуст, только собака лениво брехала на ворону.

— Может, не услышал? — пробормотал я. — Может, искра слабая? Или антенна низкая? Надо было выше поднимать… Надо было на сосну лезть…

— Андрей Петрович, — мягко осадил меня Степан. — Сядьте. Вы же сами говорили — наука требует терпения.

И тут ворота скрипнули.

Я дернулся к стеклу так, что чуть не снес горшок со сбитнем.

На двор влетели сани. Легкие, розвальни. Лошадь шла галопом, вздымая снежную пыль, бока у нее ходили ходуном. Возчик нахлестывал ее, не жалея.

Это был не Архип. Архип слишком тяжел и степенен для такой гонки. Это был паренек, один из подручных кузнеца, кажется, Гришка.

Я выскочил на крыльцо без шапки, на ходу накидывая тулуп.

Гришка осадил коня у самого крыльца, спрыгнул в снег, чуть не упав. Глаза у него были шальные, шапка сбилась на затылок.

— Андрей Петрович! — заорал он, задыхаясь. — Барин!

— Что⁈ — рявкнул я, сбегая по ступенькам. — Говори!

— Архип… Архип Игнатьич велел… Срочно!

Он сунул руку за пазуху, долго рылся там замерзшими пальцами, пока я готов был его придушить от нетерпения. Наконец, он вытащил сложенный вчетверо листок грубой бумаги.

— Велел передать. Сказал — головой отвечаешь, чтоб быстрее ветра!

Я выхватил листок. Пальцы не слушались, бумага хрустела на морозе.

Я развернул его.

На сером, шершавом листе углём — видимо, тем, что под руку попался, — были начертаны кривые, крупные буквы. Архип грамоте был обучен едва-едва, писал с трудом, но эти буквы он вывел