Сфинкс, дракон и девочка с птицей - Кэтрин Ранделл

* * *

Анин папа привез с собой всего один маленький сундучок с одеждой, а вот все остальное место на корабле было заполнено его растениями.

На второй день пребывания на острове Аргус разыскал Жака – тот сидел на лужайке рядом с Кристофером.

– Я диктую свою биографию, – объяснил джакулус, – чтобы мальчик ничего не упустил. Мы как раз добрались до того момента, где я прихожу на выручку острову Души. Может быть, вы хотите добавить какие-то подробности? Ну или хвалебную песнь – читателям это нравится.

– Ни подробностей, ни песен, – ответил Аргус с широкой улыбкой, хотя в глазах у него по-прежнему таилась печаль. Его больно ранила правда о брате; такие раны заживают не скоро, а иногда вообще не заживают. – Но я хочу предложить тебе кое-что другое. Насколько мне известно, ты утратил огонь?

Жак, задохнувшись от возмущения, уставился на Кристофера:

– Это была очень личная информация! Тайна! Неужели ты лишен малейшего чувства порядочности? Совершенно не умеешь хранить верность? Мне сейчас очень хочется в качестве наказания откусить тебе палец.

– Мне рассказала об этом Аня, а не Кристофер, – пояснил Аргус.

– Тогда придется откусить палец ей!

– Погоди, сначала выслушай меня. Я создал растение под названием «расковник», которое отпирает любые замки. Думаю, оно может тебе помочь.

– С чего бы вдруг? Я что, дверь, или шкаф, или здание?

– Мне почему-то кажется, что твой огонь не иссяк и не погас, а, скорее, заблокировался. В прошлом году ты потратил очень много сил, когда направил огонь на остров Арк, а потом пережил тяжелую потерю – в тот день погибло Бессмертье, которое ты любил.

– Чепуха! – фыркнул Жак. – Драконы не любят людей, даже бессмертных. Это неприлично и ниже драконского достоинства.

– И все же мне кажется, что расковник может отпереть твой огонь, – улыбнулся Аргус.

Он протянул дракончику ладонь, на которой лежало три соцветия, всего пятнадцать бесценных листиков. Жак состроил такую физиономию, словно был герцогиней, которой предложили отведать супа из крыс, но тем не менее мигом заглотил все листья.

И тут же все его тело затряслось, серебристо-зеленая мордочка вдруг стала красной, а потом золотой.

– Кристофер! – громогласно взревел Жак. – Кристофер, пиши! Сейчас я потрясу тебя до глубины души!

Он набрал в грудь побольше воздуха – и через весь сад пронеслась мощная струя пламени. Она достигла океана, и вода в заливе вскипела и забурлила.

– Назовем мою биографию по-новому: «Огненное дыхание несправедливости и благодарный джакулус». Вот так будет то, что надо!

Фиденс Найтхэнд, Ириан Гвинн

На третий день жизни на Глимте Аня и Кристофер сидели на верхней ступеньке дворцовой лестницы и ели сливы. Внезапно перед ними разыгралась удивительная сцена, которую оба поняли не до конца, – во всяком случае, пока. Найтхэнд собирался покинуть остров. Он уже сложил сундук и прощался с Ириан.

– Я не могу остаться, – сказал он. – Не могу остаться и при этом считать себя берсерком.

Ириан стояла на нижней ступеньке, спокойно и твердо глядя вверх на Найтхэнда. Вокруг пышным цветом цвел сад.

– Может, нам стоит попробовать? Может, тебе стоит попробовать в качестве эксперимента пожить рядом с другим человеком, вместе с ним? Почему бы нет?

На лице Найтхэнда отразилось страдание.

– Я не могу. Ни один берсерк не позволит себе любить. Любовь – это страх. Я перестану быть собой. Кем я стану, если начну бояться? Какая от меня будет польза?

– Страх – это честная плата за любовь, Найтхэнд. – Ириан не сводила с него взгляда. – В страхе есть мудрость, если правильно с ним обращаться.

– Но я не умею с ним обращаться! – искренне вскрикнул человек, огромный и мощный, как гранитная глыба.

– Никто не умеет. Каждый из нас любит по-своему, каждый изобретает любовь заново. – Ириан рассмеялась. – Любовь – самое могущественное оружие против любой жестокости, Найтхэнд. Добавь ее в свой арсенал.

Впервые в жизни сильный, непобедимый берсерк был в отчаянии и растерянности. Ириан сделала три шага ему навстречу, всего три ступени вверх, но это стоило ей немалой смелости и мудрости.

Найтхэнд молча протянул руку, и Ириан взяла ее.

– Ириан! – проговорил Найтхэнд.

Его затрясло так, словно внезапно подул могучий ветер. Черты лица берсерка вдруг прояснились, и он просиял, как совсем новенькое, впервые взошедшее солнце. Это было так же удивительно, как улыбнувшаяся гора.

Найтхэнд склонил голову, а Ириан подняла к нему лицо, и они поцеловались. Это был поцелуй на века; русалки слагают песни о таких поцелуях.

Ириан посмотрела на лес, на небо.

– Пойдем, – сказала она.

И они пошли.

Завершение поисков

Стоял первый по-настоящему жаркий весенний день. Прогретая земля одуряюще благоухала корнями, нежно-зелеными побегами и свежими бутонами, и Аня, не умываясь и не завтракая, накинула одежду и выбежала в сад. Над ее головой, распевая, кружили Галлия, Корен и Ку, и Аня подпевала им звонким, чистым голосом. Песня была на гаганском языке, не имеющем почти ничего общего с человеческим, но ее можно перевести примерно так:

Слава гаганам, их крыльям, и клювам, и крепким костям!

Слава свободным от власти земных королей небесам!

Слава сияющим звездам, что светят с неба ночного!

Но самая славная слава – солнцу

За то, что восходит снова и снова!

Кристофер уже ждал их у входной двери, держа два толстых тоста с джемом из плодов, растущих во фруктовом саду. Он протянул один тост Ане, и они, жуя, вместе отправились на солнышко.

Ребята остановились посреди лужайки, глядя на водный простор. Подошел баранец, и они придвинулись к нему поближе, чтобы погладить по кудрявым завиткам. Аня скормила ему кусочек тоста. Низко пролетел феникс и уселся у ног друзей, окинув их загадочным взглядом. А потом со всех концов сада, из леса, из воды, цепочками потянулись существа. У Аниного ботинка сел канко, и она пересадила его себе на плечо. Высоко поднимая ноги, подошла лунма, а за ней, покачиваясь на когтях, приковылял Рух. Галлия уселась на протянутую Анину руку, и девочка почесала ей перья.

Жизнь. Всюду кипела жизнь – упрямый и вечно торжествующий двойник и антагонист смерти. Жизнь пробивалась, звала, шумела. Воздух был наполнен криками и шорохами, нежным курлыканьем, легким дыханием живых существ. Бурление жизни вытесняло страх, порожденный замком, дядей, собственной яростью Ани.

Близилась радость, неизменная, как жатва.

Кристофер первый прервал молчание.

– Смотри! – воскликнул он. – Вон туда!

В маленькую