Сфинкс, дракон и девочка с птицей - Кэтрин Ранделл

объяснил своей вечно краснеющей дочке, что золото не имеет значения? Это ложь, которой тешат себя бедняки и глупцы. Для того, кто умеет пользоваться золотом и чужим страхом, на свете нет ничего невозможного.

– Я велела тебе заткнуться. – Аня приставила к его горлу острие меча. – Ты должен молить меня о пощаде.

На лице Клода отразилось отвращение.

– Ну-ну, продолжай, крошка, – сказал он.

Аня с трудом удерживала тяжелый меч в дрожащей руке.

– Ты не посмеешь, – усмехнулся Клод. – Тебе не хватит смелости.

– Я раньше тоже так думала, – ответила принцесса и резко вскинула меч, поранив регенту ухо.

У Клода по шее потекла кровь. Он окаменел.

– Моя смелость была глубоко запрятана, но ты помог мне вытащить ее наружу.

Регент попытался подняться, и Аня стремительно опустила меч, уведя его чуть в сторону. На рукаве Клода расплылось кровавое пятно.

– Шевельнись еще раз, и я это сделаю. Убью тебя.

Клод согнулся от боли, схватился за руку, и Аня вновь взмахнула мечом, на этот раз чиркнув им по подбородку.

– Я сказала: не шевелись. – У нее в ушах ревела собственная кровь. – Заложи руки за голову.

Клод послушался. Его лицо было искажено страхом. Он вдруг понял по глазам племянницы, что да, она способна убить.

Аня осознала это в тот же самый момент – ей хватит решимости. До сих пор где-то в глубине души она не была уверена в себе, но прямо сейчас почувствовала, что может и убить. Слезы побежали у принцессы по щекам, но она снова прижала острие меча к горлу Клода.

Слезы затекали в рот, но Аня не позволила себе всхлипнуть или вздрогнуть. Она крепко держала меч.

«Убей его, – требовало сердце. – Ведь он убил твоего дедушку. Он убил бы и твоего отца. Он убил тебя».

Убей его.

Слезы скатывались с подбородка. Одна упала на локвиллан. Потом вторая, третья, четвертая… восьмая… десятая… двенадцатая.

Внезапно Анино тело так тряхнуло, что она чуть не выронила меч.

Это проснулся локвиллан. Вверх от него ударили лучи света и разошлись веером по всему залу, а на сияющей, гладкой, как зеркало, поверхности Аня увидела себя.

Зеркальная Аня склонилась над своим дядей и приставила меч к его горлу. «Это тебе за моего папу», – произнесла она и, зажмурившись, всадила меч по самую рукоять. Настоящая Аня почувствовала, как острое лезвие пронзило горло Клода насквозь. Она увидела кровь.

Потом это видение заслонила такая ослепительная белая вспышка, что стало больно глазам. Когда же зрение прояснилось, Аня вновь увидела себя, но уже взрослую.

Взрослая Аня выглядела прекрасной и грозной. На ней было белое шелковое платье, на голове – дедушкина корона. Ее лицо стало тонким и узким, его черты затвердели, словно были высечены из мрамора. И, кажется, взрослая Аня очень редко улыбалась.

Девочке показалось, что ее насквозь прошила острая стрела, – на самом деле это она сама оказалась внутри Ани-королевы.

Она сидела на дедушкином троне, а вокруг толпились люди, которые ее боялись – это было заметно. Кто-то боялся и восхищался, а кто-то боялся и ненавидел, но ее это мало волновало. Королеве льстили и пытались понравиться, чтобы добиться ее благосклонности. Были и те, кто пытался запугать ее, навредить ей, завоевать ее.

Такой стала Аня, убившая Клода Арджена. Убийство проникло в ее кровь, заморозило ее сердце. Девочка чувствовала, что в жизни королевы постоянно присутствует смерть, подчиняющая ее своей воле. Безжалостная смерть, навеки поселившаяся в Анином теле.

Смерть не излечила ее от ненависти к Клоду, наоборот, месть навсегда связала воедино дядю и племянницу. Аня продолжала жить с ненавистью к нему, и эта ненависть отравляла ее душу. Ненависть тоже была ядом; когда-то она отравила Клода, а потом взялась за Аню.

Аня – настоящая, юная, живая, с не тронутым ненавистью сердцем, которое колотилось, как у испуганной птички, – с криком отшатнулась и в тот же миг вернулась в себя, покинув зеркальную реальность локвиллана.

Дядя по-прежнему склонялся у ее ног; меч все так же был зажат у нее в руке, но она так тяжело дышала, как будто пробежала больше километра. Пот мешался со слезами у нее на лице.

Аня посмотрела Клоду в глаза. Она могла привести в этот зал смерть, и дядя ее заслужил. Но принцесса уже четко поняла – она не хочет иметь со смертью ничего общего.

Она не хочет заканчивать ничьи истории, ей нужны начала – новые мысли, новые планы, новые радости и открытия. Новое будущее. Но все это погибнет в потоке смерти.

– Я не стану тебя убивать, – сказала Аня. – Не хочу погубить свое сердце только ради того, чтобы увидеть тебя мертвым. – Она посмотрела на трон. – И я не сяду на этот трон. Никогда. Никто не сядет. Мы придумаем другой способ правления на острове.

Аня бросила меч на пол и кивнула начальнику охраны, а потом соскочила с возвышения.

– Регенту нужна помощь доктора Феррары, – скомандовала девочка. – Он ранен.

И она решительно направилась к выходу под изумленными и любопытными взглядами. Но никого не удивило, что дракон затопал следом за ней.

Каждый мужчина кланялся Ане, пока она шла по проходу, и каждая женщина приседала в реверансе. Но теперь ее приветствовали не за то, что она родилась принцессой, а за смелость.

А над Аниной головой стаей летели гаганы, подобно сверкающей золотом и серебром свите королевы, которой она не захотела стать.

Аргус

Аргус Арджен сидел в темнице, расположенной в самой сердцевине замка. Он метался от стены к стене, как зверь в клетке. Солнце взошло, но ему было все равно. С тех пор, как Аргусу сообщили, что его дочь умерла, на его душу опустилась вечная ночь.

Еще немного, и за ним придут, чтобы отвести на смерть.

Прошло пятьдесят шесть минут после назначенного часа. Аргус наконец-то перестал метаться. Он ждал, когда же его поглотит тьма.

Прошло пятьдесят семь минут, но никто так и не сообщил, что приказ о казни отменен.

Наконец дверь отворилась, и Аргус внутренне сжался. Вошли два гвардейца, старый и молодой, оба – сильные и вежливые. Спокойно, как полагается по закону, они закрыли за собой дверь и зачитали обвинение, потом взяли узника за руки.

Прошло пятьдесят девять минут.

По коридору пронесся шелест. Стремительно приближающиеся звуки шагов не были похожи на шаги гвардейцев – слишком уж легкие и быстрые. Самые легкие и быстрые шаги, какие когда-либо раздавались в этом коридоре.

И вдруг дверь распахнулась с грохотом