Ювелиръ. 1810. Отряд - Виктор Гросов

Багратион повернулся к великой княжне. Его выправка позволяла читать его как открытую книгу. Военная косточка не терпит лишних слов там, где они унижают достоинство. Увидев вуаль, осторожность в ее движениях и вынужденную скованность осанки, он принял этот удар внутрь.

Он искал прежнюю Екатерину — резкую и блестящую женщину, что одним поворотом головы забирала себе весь воздух в комнате. А встретил другую, в той же фигуре и с тем же острым умом, но ставшую иной, даже опаснее.

Екатерина выдержала его взгляд.

— Стало быть, я теперь предмет интереса не только для света, но и для армии?

Тон был выбран ювелирно. Чуть легче — и вышло бы кокетство. Чуть горше — жалоба. Она предпочла колкость.

— Вы всегда умели приковывать к себе внимание, — парировал Багратион.

Опасная фраза. В ней и память, и комплимент, и осторожный укол. Георг подобрался. Сама Екатерина услышала этот подтекст лучше нас всех. Под вуалью едва заметно дрогнула щека. На миг показалось, что она сейчас ответит в своей прежней манере, той самой «Катишь», которую обожал их круг.

— Тогда мне остается лишь пожалеть, что судьба решила подогреть этот интерес…

Фраза оборвалась. Она выправила осанку, буквально заставляя себя дышать ровно. В этом секундном сбое крылось нечто мучительное, эдакая попытка дотянуться до прежней себя и мгновенное осознание, что старой колеи больше нет.

— … и весьма в том преуспела, — договорила она уже медленнее и суше. — Теперь, как я погляжу, всякий считает долгом осмотреть последствия.

Багратион не отвел глаз:

— Я не «всякий».

Сказано негромко, без нажима и жалости. Георг сделал полшага вперед, едва заметное движение.

— Князь изволил выразить участие и вполне законный интерес к делу, получившему столь широкую огласку, — проговорил он. — Надеюсь, Тверь не разочарует его ни в нашей откровенности, ни в нашей сдержанности.

В воздухе повеяло грозой. А Георг хорош. Багратион уловил выпад и, кажется, внутренне его одобрил оценил скрытую угрозу.

— Я жду от Твери не развлечений, — ответил князь. — Меня занимает, насколько за этим шумом стоит пустая новинка, и насколько — вещь, которую надлежит принять всерьез.

Вот так. Туман рассеялся. Теперь причина его визита лежала на столе.

С точки зрения профессионала его логика была понятной, и это злило меня меньше, чем я ожидал. Услышал о новой силе — приехал проверять. Услышал о катастрофе — ищет грань между глупостью и смыслом. Но в личном измерении мне было чертовски неуютно. Я стоял у окна, оставаясь тем самым лишним предметом мебели, который невозможно вынести. Для Багратиона я был почти оскорблением чувства прекрасного: рядом с «его» Екатериной ошивается какой-то ремесленник. Для Георга я служил напоминанием, что именно этот мастер допущен в ту часть жизни его жены, куда мужу вход заказан — в боль, перевязки и технологию ее нового лица.

Багратион повернулся в мою сторону.

— Полагаю, мастер Саламандра найдет время, чтобы показать мне источник столь громких толков? — вопрос прозвучал почти как приказ.

Я безэмоционально посмотрел на Екатерину Павловну.

— Если на то будет воля их высочеств.

Взгляд Георга не сулил ничего доброго. Я оказался между молотом и наковальней.

— Полагаю, тверское дело еще успеет наскучить всем желающим, — заявила Екатерина. — Оно никуда не денется. В отличие от покоя, в котором я испытываю острую нужду.

В разговор вступила новая Екатерина, хозяйка положения, уставшая быть экспонатом в кунсткамере. Она вернула себе комнату одним движением, выставив кордон, который никто не решился бы переступить.

Багратион склонил голову:

— Я не имел намерения тревожить вас сверх меры.

— И все же тревожите, — ответила она.

Раньше это могло прозвучать ласково. Теперь же между ними стояло слишком многое. Багратион привез с собой тень той женщины, которой она могла бы быть. И Екатерина, кажется, боялась искушения вернуться назад.

Взгляд Багратиона на меня становился всё более неприязненным. Я превратился в фигуру, задевающую чужую память и мужское самолюбие.

Учтивость закончилась быстро. Екатерина прервала затянувшийся разговор легким движением руки, Георг тут же поспешил к ней, предлагая опору. Багратион отвесил поклон. Я уже разворачивался к выходу, намереваясь раствориться в тенях, как подобает мастеру, когда голос князя пригвоздил меня к порогу.

— Мастер Саламандра. Несколько минут вашего времени, если позволите. Хочу своими глазами взглянуть на это пепелище, о котором так много толкуют.

Выбор был невелик. Сказано это было без прямого приказа, но с неприятной мне интонацией. Взгляд Георга на миг прикипел ко мне, затем переместился на гостя.

— Если князю угодно, лучшего проводника не найти, — спокойно произнес он. — Мастер знает изнанку этого дела. Только учтите: на заводе сейчас больше тревоги, нежели порядка.

— Тревога порой красноречивее любого порядка, — отрезал Багратион.

Мы двинулись через боковую галерею. Некоторое время мы шли молча, пока Багратион не решил заговорить.

— Вы освоились здесь быстрее, чем можно было предположить, — бросил он, не удостаивая меня взглядом.

Формально — замечание о расторопности, на деле — выпад.

— В Твери события несутся вскачь, ваше сиятельство. Не до привычек.

— Неужели? — он чуть повернул голову. — А со стороны кажется, будто вы заняли в этом доме место весьма прочное, даже, я бы сказал — не случайное.

Прямолинейность была его оружием. Багратион не походил на ревнивого юнца или спесивого барина, которому ремесленник режет глаз. Этот человек умел наносить оскорбления так, словно просто поправлял складку на рукаве.

— В Твери меня терпят ровно до тех пор, пока я полезен делу, — ответил я, перехватывая трость поудобнее. — Не более того.

— Вы сами-то в это верите?

Я усмехнулся:

— Я давно вышел из возраста удобных заблуждений.

Мы вышли во двор. Жизнь за стенами дворца текла своим чередом: рабочие тащили ящики, за углом мелькнула замасленная рубаха подмастерья. В этой будничной суете разговор приобретал особую остроту, ведь наш диалог мог быть услышан окружающими.

— До меня доносились разные толки, — возобновил Багратион. — Кто-то клянет «игрушку» великой княгини, кто-то бредит новой силой. Одни твердят о глупости, другие — о будущем. И каждый убежден, что владеет истиной.

— Чаще всего такие знатоки слышат эхо собственного голоса.

— А вы, стало быть, видите дальше?

— Я знаю цену ошибки, — ответил я. — И привык судить о золоте по весу, а не по слухам.

Это его зацепило. Внутренне он отметил: ремесленник не лебезит, не ищет оправданий и не сыплет заемными мудростями. Хочется верить, что именно так все и было, а то на фоне Аннушки, я уже начал сомневаться в своих аналитических способностях.

— Хорошо. Тогда скажите мне как человек дела: что это было? Случайная вспышка, или сила, которой стоит опасаться всерьез?

Мы встали