Ювелиръ. 1810. Отряд - Виктор Гросов

рубец выглядел именно так, как и положено свежему шраму: плотный, розово-красный, местами пугающе лоснящийся. Окружающая кожа сохраняла болезненную чувствительность. Малейшая ошибка — избыточное давление, прямой солнечный луч или трение грубой ткани — и все труды рассыплются в прах. Наши старания, в том числе и идея «давления на рану», чтобы не дать рубцу «вылезти», сработала как надо.

Изучив линию через перстень-линзу, я отстранился.

— Ну? — подала голос Екатерина. — Снова намерены аттестовать меня как треснувший сапфир?

— Сегодня, ваше высочество, я отмечу, что мы пока движемся успешнее самых осторожных ожиданий. И это уже немало.

— Слово «пока» мне решительно не нравится.

— Мне тоже, зато в нем больше правды, чем в лести.

Беверлей, размешивавший в чашечке мазь, одобрительно хмыкнул.

— Ткань еще слишком молода, — подал голос он. — Краснота и чувствительность никуда не денутся. И если ваше высочество продолжит так активно играть лицом при каждом слове, наши общие усилия пропадут.

Я откупорил принесенную с собой баночку. Внутри покоилась моя последняя выдумка — простая и, на мой вкус, более дельная вещь, чем снадобья, которыми принято морочить голову знатным дамам. Основу составлял очищенный животный жир с добавлением воска, капли розового масла и лавандовой эссенции. Никакого волшебства, просто средство, не дающее коже сохнуть и бунтовать под воздействием воздуха.

— Опять ваша алхимия? — Екатерина окинула баночку таким взглядом, словно я предлагал ей сапожный деготь.

— Настоящая алхимия требует обещаний вернуть прежний облик к воскресенью. Мое же средство — обыкновенный умный жир. Рубцу нельзя давать пересыхать. Пусть врач занимается лечением, мы же постараемся ему не мешать.

Беверлей бросил на меня косой взгляд:

— Мастер, меня неизменно поражает то почтение, с которым вы рассуждаете о собственной дерзости.

— Я рассуждаю как ювелир. Если металл принял нужную форму, его незачем лишний раз терзать напильником.

Наши дружеские пикировки стали традицией, мы безмолвно приняли решение именно так отвлекать нашего пациента от дурных мыслей. Пока это работало.

Екатерина слушала молча. За время нашего знакомства она научилась безошибочно определять, когда я упражняюсь в остроумии, а когда говорю по существу. Осторожно, не втирая, а лишь укладывая мазь тончайшим слоем, я прошелся по краю шрама. Затем, изучив висок и линию брови, решился выложить главный козырь, к которому готовился весь день. Появившаяся недавно идея все не покидала воображение. Надеюсь ее не запорет наша венценосная особа.

— Нам потребуется дополнительная точка опоры.

— Для чего именно? — тут же насторожилась она.

— Для всей будущей конструкции. Попытка удержать её на волосах и ухе приведет к провисанию. Вещь станет тяжелой, неповоротливой. Я же хочу, чтобы она ощущалась легко, повторяя ваши собственные черты.

Не знаю о чем подумал Беверлей, но он помрачнел.

— Это варварство…

— Это точность, доктор. Прошу не путать.

Я указал на участок у края брови — в стороне от поврежденных тканей, на здоровом месте. Маленькая опора здесь позволила бы снять критическое напряжение со всего каркаса.

Екатерина поняла всё без лишних слов:

— Прокол?

— Тончайший. И исключительно при вашем согласии.

Она замолчала. В её сознании сейчас схлестнулись естественное женское отвращение к новой отметине и ясное понимание того, что эта точка станет залогом власти над будущей формой.

— Будет некрасиво? — коротко спросила она.

— При использовании грубой проволоки — безобразно. При должном же исполнении это станет первой живой деталью всей композиции.

Екатерина прищурилась. Согласие было почти получено — такие женщины принимают решение в тот миг, когда осознают: вещь не унизит их, а подчинится, превратившись в инструмент не менее надежный, чем шпага или титул.

Мне же предстояло доказать, что этот прокол не станет ремесленной заплатой. Сама мысль и вправду отдавала дикостью: дырявить лицо великой княгини ради металлической снасти — за такое в иные времена могли и удавить. В неумелых руках это превратилось бы в клеймо или намордник. Но если соблюсти меру, точка крепления станет первой осмысленной чертой нового образа — знаком, который не маскирует беду, а берет её в работу.

Хитрость сама по себе стоит недорого, если она не ложится в вещь как влитая. Лишенная верхней опоры, будущая конструкция неизбежно зажила бы собственной жизнью, тянула бы вниз, давила на щеку, елозила при каждом повороте головы. Искусственность лезла бы наружу, раздражая и кожу, и взгляд. Мне же требовалось, чтобы вещь держалась не насилием над плотью, а расчетом, распределяющим вес по точкам.

Однако оставалась и эстетическая западня. Прокол, даже оправданный функционально, обязан был выглядеть максимально эстетично. Вставь я в лицо великой княгини обычную дужку — вышла бы скобяная лавка, а не замысел. Попытайся я вовсе спрятать крепление — лишил бы его необходимой прочности. Значит, точка опоры должна была сама диктовать образ.

Екатерина тяжело выдохнула и согласилась, что явно удивило Беверлея, который с диким ужасом поглядывал на нас. Я воодушевился. От предвкушения у меня едва не зачесались руки.

Через полчаса, уединившись в мастерской Кулибина, я запер дверь. В помещении, пропитанном запахами металла, еще сохранялось живое тепло недавно погашенного горна. На столе ждало всё необходимое: обрезки серебра, проволока, сверла и штихели — лишь малая часть моего прежнего арсенала, но и этого должно было хватить.

Сперва я долго сидел неподвижно, перебирая металл пальцами.

Сам по себе прокол — это просто вход. За дверью обязан стоять рисунок. Лицо — не седельная сбруя, здесь нельзя бездумно навешивать крючки в надежде на прочность. Каждая точка требует оправдания и по нагрузке, и по эстетике. В воображении уже роились варианты: легкая линия у переносицы, разнос веса по виску или даже двойной ход, тонкий и агрессивный. Но всё это — на потом. Сперва нужно было проверить характер первого шага.

От кольца я отказался сразу. На таком лице оно выглядело бы либо чужеземной дикостью, либо дешевой цыганщиной. Гвоздик тоже не годился. Требовалась вещь, задающая характер узора, почти знак препинания в будущей симфонии.

Вытянув тончайшую серебряную проволоку, я проверил её на пружинистость. Затем отрезал фрагмент поплотнее и принялся выгонять форму под лупой, вооружившись тем бесконечным терпением, без которого в тонкой работе делать нечего. Сперва вышла неуклюжая запятая — в переплавку. Следом — нечто вроде рыбьей чешуи — туда же. Наконец рука поймала верную линию: узкая капля, чуть заостренная к низу, с хищным обводом. Не слеза и не листок, а маленький серебряный зубец.

Настала очередь дужки.

Снаружи это кажется пустяком, проволочкой. На деле же ты вычисляешь толщину, гнешь металл на оправке, ошибаешься на полградуса, правишь и снова проверяешь, как деталь войдет в ткань. Она не должна тянуть край или давать лишний