Ювелиръ. 1810. Отряд - Виктор Гросов

— И он тоже, хотя о нем я сейчас думаю меньше всего. — Ермолов поморщился. — Я про всё вместе. Про вашу излюбленную манеру дойти до самого нутра, всё разложить и в последний миг отпустить дело без настоящей расплаты. Это меня каждый раз бесит, Михаил Михайлович.

Сперанский чуть улыбнулся знакомой интонации.

— Вы хотите сказать, что комиссия вас не удовлетворила?

— Если брать одно только саламандрово дело, то комиссия еще туда-сюда, — переспросил Ермолов. — Там хоть обстоятельства были особые, да и государь решил по справедливости в итоге. Направление, в котором всё покатится, стало очевидным, когда великая княжна встала и заговорила. Тут уж расследуй не расследуй — вожжи ушли в другие руки.

Он помолчал, провел пальцем по запотевшему стеклу и продолжил уже тише:

— Меня другое гложет. Мы который раз добираемся до такой гнили, что иному полку на три поколения хватило бы для назидания. Бумаги есть, цепочки есть, посредники есть, лица известны, барыши видны даже из окна кареты. И каждый раз в итоге — полумера.

Сперанский откинулся на спинку и сложил руки на коленях.

— Вы с утра в дурном расположении, Алексей Петрович.

— Я в честном расположении, — отрезал Ермолов. — А дурное оно или хорошее — это уж кому как угодно.

Карета качнулась на неровности, снаружи плеснуло грязью. Ермолов сдвинул брови и переждал толчок.

— Не люблю расследований, которые не кончаются видимой расплатой. Государство иногда обязано поставить пример. Каждому ловкачу, сидящему при казенном добре, следует запомнить не абзац в бумаге, а то, что за крупную измену полагается открытая кара. Вместо удаления с глаз, перевода или внушения должна следовать кара.

Сперанский слушал не перебивая. Ермолов говорил без напора.

— Когда мелкий вор из приказной тащит подорожную или берет взятку со вдовы за лишнюю печать, его секут и гонят. И все вокруг довольны: порядок восторжествовал. А когда большие люди годами кормятся с такого места, где сама честь службы обязывает мыть руки перед входом, им дают время поправить здоровье или удалиться в тень. Какую мораль вынесет из этого публика? Только одну: воровать можно смелее, если сидишь высоко и держишь пристойное лицо.

Сперанский медленно выдохнул.

— Вы говорите об уральском деле.

— А о чем же еще? — Ермолов даже не посмотрел на него. — Или вы полагаете, будто я из-за одного Саламандры злюсь? С ним всё ясно. Там личное, придворное и государево сошлось в одной чаше. Вышло так, как вышло, и Бог с ним. Не в первый раз империя решает не по моей душе. А вот там, на Урале и в Петербурге вокруг него, было наше настоящее дело. И что? Мы доходим до самого нутра, и в конце опять никто не висит.

Сперанский чуть приподнял подбородок.

— Вам непременно нужна виселица?

— Хотя бы одна, — отозвался Ермолов. — Одна публичная шея. Исключительно пользы ради, без всякого зверства. Чтобы в следующий раз всякий любитель строить дома из казенных бриллиантов вспоминал о веревке прежде, чем заглядывать в государев карман.

Сперанский отвернулся к окну. За стеклом тянулась размокшая дорога: редкие подмосковные деревни, поля с прошлогодней травой и редкая новая зеленца. Весна в России кажется честнее придворной жизни — здешняя грязь не пытается прикидываться мрамором.

— Вы говорите так, будто расследование вышло бесполезным, — произнес он.

Ермолов усмехнулся.

— А вы, разумеется, назовете его необходимым. И даже в известном смысле плодотворным.

— Именно так.

— В этом я и не сомневался.

Сперанский слегка склонил голову, признавая колкость.

— Хорошо. Тогда скажу иначе. Ценность этого дела заключается в очертании целого порядка, а вовсе не в пролитой крови.

— Вот вы опять за свое, — буркнул Ермолов. — Порядок у вас везде. Таскают снизу — беспорядок. Грабят годами сверху — тоже «почти» порядок. Удобное слово.

— Точное слово, — спокойно согласился Сперанский.

Ермолов всё-таки повернулся к нему.

— В чем же точность?

Сперанский заговорил тише. Давно подмечено: повышение голоса у Михаила Михайловича служит риторике, тогда как тихий тон означает переход к самому важному.

— Мы имеем дело, Алексей Петрович, с самим способом службы. Множество людей рассматривают казенное великолепие как источник частного дохода. Один завышает цену, второй поспешно закрывает на это глаза, а третий проводит бумагу нужным путем. Четвертый намеренно путает реестры, пока пятый подменяет камни в счете. Шестой же получает долю просто за молчание. Расследование обнажило перед нами целую ткань, где раньше виделись отдельные дыры.

Ермолов слушал, сдвинув брови.

— Ткань, — повторил он. — Сказано хорошо. Только ткань вашу всё равно придется резать.

— Придется, — согласился Сперанский. — Но если резать без понимания выкройки, расползется всё полотно.

— Слишком долгое разглядывание выкройки погубит весь кафтан — сгниет.

— Возможно. Потому я и еду с вами.

Ермолов прищурился, после чего усмехнулся:

— Льстите.

— Нисколько. Вам нужен удар, мне — понимание. По отдельности наши желания принесут половину пользы. Вместе, глядишь, выйдет что-нибудь годное.

Внутри кареты стало легче. Не теплее, однако само напряжение сменилось деловым союзом, который оба предпочитали не обсуждать вслух. Ермолов досадовал на охоту Сперанского приводить всё к бумажному строю, а тот утомлялся ермоловской страстью к немедленной расплате. При этом каждый знал цену партнеру. Ермолов помнил о бессилии там, где ум не успел проложить дорогу действию. Сперанский же понимал: без силы самые мудрые бумаги остаются украшением стола.

— И всё-таки от вашей «ткани» мне не легче, — сказал Ермолов. — Государь теперь увлечен правилами для машин. Мы возвращаемся из Москвы с тем же ощущением: совсем рядом сидит публика, которая годами кормится с казенного блеска и ни в ус не дует.

— Эта публика устроилась вовсе не рядом, — поправил Сперанский. — Она сидит внутри.

Ермолов медленно провел большим пальцем по кожаной ручке дверцы.

— Вот потому я и твержу: хотя бы одного. Следовало казнить одного прилюдно, чтобы прочие увидели — государство карает.

Сперанский ответил не сразу. Он подошел к мысли, ради которой вел разговор столь долгой и окольной дорогой.

— В одном вы правы: пример был бы полезен. И человек для такого примера у нас имеется.

Ермолов медленно поднял глаза.

— Вот как.

— Да.

— И вы готовы произнести имя?

Сперанский посмотрел на него прямо.

— Готов. Рано или поздно нам придется говорить о тех, кто держит всю цепь.

Ермолов ждал. Карета стучала по дороге, лошади тянули груз через весеннюю хлябь, а внутри с каждым мгновением становилось всё теснее.

Сперанский произнес:

— Граф Юлий Помпеевич Литта.

Они переглянулись.

— Литта, — в голосе Ермолова прорезалось мрачное удовлетворение. Так произносят имя человека, на котором наконец-то сошлись все гнилые нити. — Вот его действительно следовало бы выставить на плаху. Без тихих отставок и удобных болезней.