Ювелиръ. 1810. Отряд - Виктор Гросов

Мы проехали ворота, и остановились у широкой лестницы в здание.

Первым, без лишнего шума, спрыгнул на землю Иван. Помощь его — протянутая рука — была скорее данью порядку, нежели моей насущной нужде; следом он споро выгрузил дорожный ящик и сумку. Вся его верность состояла из таких молчаливых движений, лишенных подобострастия. Сделал дело — и остановился, будто ничего особенного не произошло.

Ступив на землю, я навалился на трость и глубоко вдохнул.

Вот здесь меня и накрыло по-настоящему. Пахло свежим ржаным хлебом, у которого корка еще хранит печной жар, а мякиш исходит живым духом. После Твери этот запах был таким родным. Человек не сразу понимает, до чего измотан, пока в нос не ударит ароматом родного дома.

Дверь слегка приотворилась, пропуская Доходягу. Этого мерзавца я узнал бы и в полной темноте. От прежнего полуживого зверя не осталось и следа. На вольных хлебах и при полной безнаказанности, Доходяга раздобрел, преисполнился важности и до того уверился в собственной исключительности, что я всякий раз чувствовал себя временным гостем в его владениях.

Бежать ко мне он и не подумал. Остановился, прищурился, посмотрел с немым вопросом: «Ну что, нагулялся?» Затем медленно спустился на одну ступеньку, ткнулся лбом мне в сапог и недовольно мявкнул.

— Да-да, — сказал я. — Я тоже рад тебя видеть, бессовестная рожа.

Доходяга потерся о голенище и тут же отвернулся, направляясь обратно к двери с видом хозяина, милостиво разрешившего: «Ладно, входи раз пришел».

Следом вылетел Прошка.

Мальчишка за время моего отсутствия вытянулся — не столько ростом, сколько внутренне. Выбежал с такой радостью, что едва не сшиб кота, однако вовремя опомнился, затормозил и попытался принять вид человека серьезного, к чувствам не склонного.

— Григорий Пантелеич! — выдохнул он. — Слава Богу, приехали!

— А что, — спросил я, поднимаясь на крыльцо, — были сомнения?

— Да нет… то есть… не сомнения. Просто ждали.

«Ждали» он произнес так, что мне даже стало тепло.

В дверях показалась Аксинья. Вытерев руки о передник, она увидела меня и растеряла от радости все слова. Только перекрестилась.

— Господи, приехали, — проговорила наконец. — Живой, слава Тебе.

Подавшись вперед, она заглянула мне в лицо. Так умеют только женщины, которые любят заботой и первым делом ищут на человеке следы голода или простуды.

— Устали-то как, батюшка, — сказала тихо. — Входите же скорее. Я сейчас всё подам. И вам, Иван Андреич, тоже. С дороги сперва горячего надо.

О, мой Ваня, оказывается еще и Андреич. Надо запомнить отчество молчуна.

В её голосе звучала бережная почтительность, к которой я давно привык. А после Твери она показалась чем-то дорогим до неприличия. Иван наклонил голову и внес ящик, не позволив Прошке к нему притронуться. Мальчишка надулся, однако смолчал и подхватил сумку.

Переступив порог, я опять остановился.

Дом остался прежним, разве что стал чище и теплее. Я прошел на кухню. Уж больно запах был манящим. Аксинья засуетилась у стола, откинула полотенце, и хлебный запах пошел еще гуще. Прошка топтался рядом, сгорая от желания доложить о делах и боясь заговорить раньше времени.

— Ну, — сказал я, садясь на стул, — рассказывай.

Прошка засиял, мгновенно вернув лицу серьезное выражение.

— В мастерской я всё смотрел, как велели. Замки проверял ежедневно. Вытяжной ход чистили два раза. В дальнем углу сырость пошла, так я велел песком присыпать и жаровню там держать. Лампы эти чистил. Малые щипцы маслом прошел, тиски смазал. Тот ящик с тонкой проволокой и нижний шкаф не трогал, как приказано было.

— Уголь?

— Перебрали. Сухой отдельно сложили. Еще у Гаврилы-часовщика я выпросил обломки мелких винтов и две пружинки. Сперва жмотился, да я сказал, что вам на опыт сгодиться может — тогда отдал.

— А с чего это он вдруг тебе поверил?

— Я ему сказал, что вы из дряни иной раз такое сотворите, что людям потом совестно свою работу в руки брать.

Я рассмеялся.

— Льстец.

Прошка покраснел и добавил тише:

— Я просто как есть сказал.

Аксинья поставила передо мной миску.

— Вы сперва поешьте, а потом уж и поговорите, — заметила она.

Я взял ложку, но есть не спешил. Просто сидел и смотрел то на хлеб, то на печь, то на кота. На Прошку, который в отсутствие хозяина держал порученное дело по мере своих сил.

У меня есть свое место, которое не пожаловано великой княгиней и не выторговано у чиновников. Мое.

Ради этого и стоило лезть в чужую беду, спорить с важными чинами и рисковать шеей, ради права вернуться сюда и знать, что здесь меня не вычеркнули из жизни.

Доходяга, словно почуяв, что я размяк, лениво подошел и уставился на хлеб с таким сосредоточением, какое пристало разве что святому перед мощами.

— Нет, — сказал я ему. — Тебя и так уже кормят за троих.

Он медленно мигнул и отвернулся.

Через час я уже был в лаборатории, под землей. Наверху кипели страсти: там могли любить, опасаться, изводить просьбами или проклинать, здесь же закон был прост — не лги собственной руке.

Заперев за собой дверь, я опустил лампу пониже и прищурился, позволяя глазам привыкнуть к желтоватому сиянию. Мастерская дышала спокойно. Жаровня хранила тепло угля, а на верстаке в строгом порядке теснились щипцы всех калибров: широкие, узкие, с прямой и изогнутой губой. Рядом по ранжиру лежали надфили, штихели, резцы и мелкие сверла. Тут же примостились лупы, пинцеты, два ювелирных молоточка, волока для проволоки и миниатюрные тиски. Коробочки с припоем соседствовали с серебряными пластинами, мотками тончайшей канители и полосками золота для скупых акцентов. Чашечки с травильной жидкостью, угольная лампа, кожа для полировки и деревянные ящички с обрезками — то, что посторонний счел бы сором, для меня служило запасом будущих решений. На чистой ткани уже ждал рабочий ряд, подготовленный Прошкой; мальчишка всё разложил верно, не коснувшись главного.

Главное скрывалось под холстиной.

Сняв покров, я выставил гипсовую форму ближе к свету. Гипс запечатлел лицо Екатерины без прикрас. Лоб, линия носа, скулы и глубокая борозда, оставленная аварией. Живая натура вечно спорит с мастером: она устает, морщится, терпит через силу, в ней дышит гордость или минутная боль. Форма оказалась идеальным натурщиком — безмолвным и покорным.

Рядом лег наш с Екатериной листок, где в моих нервных набросках и её резких поправках уже пульсировала общая мысль. Композиция брала начало от серебряной капли у края брови. От нее первая ветвь широким мазком прикрывала левую