Ювелиръ. 1810. Отряд - Виктор Гросов

Затем пошла матовка. Это самый опасный момент. Передавишь — выйдет мертвечина. Недоберешь — получится дешевый блеск. Я оставил листья матовыми, а только самые края тронул полировкой. Теперь они ловили свет свечей в движении, создавая иллюзию жизни.

Когда личник сел на гипс, лицо сразу преобразилось. Шрам никуда не делся, но теперь он не пугал. Взгляд шел вдоль золотой нити, цеплялся за серебряную каплю, уходил к брови.

— Как живой, — выдохнул Прошка.

— Для близкого разговора пойдет. Когда ей нужно быть не грозной княжной, а женщиной.

Но мне нужен был и второй вариант. На его создание ушло еще дней десять. Здесь я выбрал другой язык: платина, белое золото, холод. Тверь просилась в металл — Волга, лед, жесткая власть. Я повел рисунок ледяными гребнями.

Камни выбирал долго. Горный хрусталь — для прозрачности. Аквамарины — для глубины. Бриллианты использовал скупо, только на острых углах, чтобы кололи глаза случайному зрителю. Самой сложной стала капля у брови. Я огранил ее длинным узким шипом. Под лампой этот шип будто предупреждал об опасности.

Я поставил оба изделия рядом.

Слева — золото, лоза, мягкий свет.

Справа — белый холод, платина и ледяной шип.

— Два ответа на одну беду, — тихо сказал я.

— И какой ей отдадим? — Прошка во все глаза смотрел на сокровища.

Я взглянул на письмо из Твери, потом на свои руки, измазанные пастой для полировки.

— Хороший вопрос, Прошка. Хороший.

Я закрыл глаза, чувствуя, как гудит усталостью тело.

Времени на самолюбование не осталось: требовалось упаковать оба изделия так, чтобы ни одна золотая ветвь, ни один компенсационный узел не пострадал от тряски на дорогах.

Для футляров я самостоятельно вырезал специальные ложементы из мягкой пробки, обтянув их плотным бархатом. Каждый изгиб личника должен был сидеть в своем гнезде плотно и без малейшего люфта. Рядом в кофр отправился походный набор инструментов: ювелирный ключ для тонкой подстройки механизмов, несколько видов пинцетов, запасные винты, иглы и мотки натурального шелка. Отдельно в небольшую склянку я набрал очищенный спирт, добавив к нему лоскуты мягкой кожи для финишной протирки металла. Роскошь при дворе начинается с идеального порядка в вещах мастера.

Прошка стоял рядом, едва дыша. В его глазах читался почти религиозный трепет, пока он запоминал порядок укладки.

— Малый ящик держи отдельно, — я передал ему футляр с инструментарием. — Из рук не выпускай, даже если небо на землю упадет. В любой суматохе люди первым делом хватаются за то, что блестит, а нам важнее сохранить то, что работает.

Мальчишка со всей серьезностью перехватил ношу, прижав ее к груди, и выразил готовность коротким движением головы. Он вышел. Я же, чуть подумав, все же взял одну вещицу, которую, как я надеялся, не придется использовать.

Во дворе уже подали карету. Иван замер у дверцы, напоминая скалу — ни одного лишнего жеста и полная сосредоточенность на задаче. От его невозмутимого вида на душе становилось спокойнее. Короткого взмаха хватило, чтобы он подхватил большой кофр. Иван нес драгоценный груз с такой осторожностью, словно в его руках находилось хрупкое будущее всей империи.

Экипаж тронулся, мерно покачиваясь на мостовой. Глядя в окно на проплывающие мимо серые фасады, я почувствовал укол совести. Суматоха последних недель заставила меня на время выпустить из поля зрения Федора Ивановича Толстого. А ведь «Американец» был именно тем человеком, которого нельзя оставлять без присмотра. Такие личности либо становятся фундаментом твоего дела, либо сгорают в нелепом скандале или очередной картежной драке, исчезая в первой же подвернувшейся долговой яме.

В моем понимании Толстой должен был стать стержнем будущей организации. Мне требовалась команда профессионалов, где у каждого своя четкая роль. Федор Иванович в эту схему идеально вписывался. Решив для себя, что займусь им сразу после возвращения, я немного успокоился. Сперва — визит к княжне, потом — формирование своего «отряда».

Петергоф был красив, этого не отнять. Но при этом, чем ближе мы подъезжали к дворцовому комплексу, тем плотнее становились кордоны. Гвардейцы в парадных мундирах стояли буквально на каждом углу: у проездов, ворот и даже на садовых дорожках. Военная дисциплина здесь явно вытесняла привычную придворную расслабленность. Большой двор по-прежнему любил зеркала и свечи, однако охранял их теперь так, словно готовился к затяжной осаде.

Дорогу к Монплезиру нам преградили задолго до входа. К карете подошел дежурный офицер с таким выражением лица, которое бывает у людей, привыкших строго следовать букве устава, совершенно не вникая в его дух.

Я протянул ему сопроводительную бумагу, которую озаботился поиметь у Беверлея. Офицер скользнул по строчкам взглядом и отрезал:

— Проход ограничен особым распоряжением. На сегодня доступ закрыт.

— Мне надо ее высочеству, — я постарался придать голосу максимум спокойствия.

— В документе это указано, однако приказ есть приказ. Дальше экипаж не проедет. Оставляйте ваши вещи в хозяйственной части, их доставят позже.

Я почувствовал, как пальцы Прошки впились в ремни ящика.

— Мое присутствие обязательно. Я должен лично передать эти «вещи».

— Мне не сообщали о характере вашей работы, любезный.

— Ваша осведомленность в этом вопросе не входит в мои обязанности, — я начинал закипать.

Офицер оценивающе посмотрел на мои кофры, затем перевел взгляд на меня.

— Порядок един для всех чинов и званий. Разворачивайтесь.

Передо мной стоял классический образчик самой вязкой человеческой породы — функционер. В нем слепое следование регламенту. Такие люди способны погубить любое начинание просто из страха сделать шаг в сторону без надлежащей подписи. Я уже подбирал слова, еле сдерживая некультурные слова, как вдруг со стороны парка раздался знакомый голос:

— Что за задержка?

Борис Юсупов возник рядом подозрительно вовремя. Следят за моим поместьем? Впрочем, зная хватку этого семейства, я не сомневался: они держат под контролем каждый въезд в резиденцию. Юсуповская подозрительность была легендарной, а учитывая мой незавершенный заказ для их дома, интерес к моей персоне был вполне объясним. Я сдержал ухмылку.

Офицер мгновенно вытянулся.

— Ваше сиятельство, проезд закрыт по распоряжению коменданта. Мастер требует особого допуска…

— Мастер не требует, он проходит, — Борис произнес это почти лениво.

— Но мне не давали распоряжений на его счет.

— Считайте, что теперь распоряжение дано.

Офицер заметно замялся. Юсупов сделал полшага вперед.

— Ее высочество ожидает этого человека. Если вы горите желанием лично объяснять княгине причины задержки, я не стану вам мешать. Можете начинать готовить оправдания прямо сейчас.

Лицо офицера не изменилось, правда в глазах мелькнула робость, которая всегда выдает карьериста.

— Пропустить, — бросил он караульным, отступая в сторону.

Прошка следовал за мной тенью, не отвлекаясь на великолепие