Ювелиръ. 1810. Отряд - Виктор Гросов

— Я называю честным знание о том, что подобное возможно. Прежде многие предпочитали оставаться в неведении.

Ермолов коротко усмехнулся:

— И что дает это знание?

— Теперь уже поздно делать вид, будто всё это — выдумки злых языков.

Карета пошла ровнее, выбравшись на крепкий участок тракта. Ветер ударил в кожаный бок экипажа, принеся мимолетный холод.

— И всё же, — произнес Ермолов после паузы, — если говорить начистоту, я бы и правда начал с Литты. На нем виднее всего: в этой истории крали сверху вниз. Остальные кормились из уже проложенного русла.

Сперанский посмотрел ему прямо в глаза:

— Поэтому, если государь когда-нибудь решится дойти до конца, это имя встанет первым в списке.

Ермолов промолчал, разговор ненадолго заглох. Под размеренное покачивание кареты серая лента весеннего тракта уходила вдаль.

— Жаль всё-таки, — произнес он, не отрываясь от окна, — что ваш Саламандра, выдумывая свою медаль, не вставил в оправу какой-нибудь приметный камешок. На такую приманку мы бы живо переловили половину столичных сорок.

Сперанский слегка повернул голову. В его чертах проступило нечто почти мальчишеское, настолько неожиданным оказался ход собеседника.

— Это еще поправимо, Алексей Петрович. Со временем можно учредить такой знак, чтобы всякий любитель казенного блеска сам плел себе петлю, едва завидев награду.

Ермолов коротко усмехнулся.

— Сразу видно государственного человека. Я вам про приманку, вы мне — про учреждение.

— Иначе нельзя. Одного вора ловит хитрость, десятерых — порядок.

— И всё равно жаль, — вздохнул Ермолов. — Иной раз полезно взглянуть на вельможу как на рыбу. Сразу ясно, на что клюет.

— О да, — согласился Сперанский. — Только в нашем отечестве многие клюют уже не на камни, а на саму близость к казенному ларцу.

Ермолов положил ладонь на колено и перевел взгляд на Сперанского.

— Вы намекнули на Юсупова, верно? Но в уральских бумагах это имя не встречалось. Спрошу прямо: у вас есть повод или это из тех придворных ароматов, которые все чуют, да указать не могут?

Сперанский помедлил с ответом. Он всегда давал словам осесть, если речь шла о людях столь высоких и богатых.

— Прямых улик, столь любимых вами, в деле нет, — признал он наконец. — Против него свидетельствует само устройство ведомств, которыми он распоряжался. Согласитесь, это вещи разного порядка.

Ермолов сдвинул брови.

— То есть прямого следа нет.

— Следствия в привычном понимании — нет. Есть иное: имя Юсупова слишком часто всплывает там, где придворная роскошь начинает кормиться за казенный счет. Оно удобно для похвал, но совершенно невыносимо для ревизии. Положение Николая Борисовича позволяет ему вовсе не марать рук, и именно поэтому вокруг него всегда особенно густая тень от чужих грязных дел.

Ермолов поморщился.

— Не жалую я эту вашу тонкость. Либо замешан, либо в стороне.

— Жизнь же предпочитает промежуточные состояния, — сухо парировал Сперанский. — Особенно вблизи трона.

Он чуть подался вперед.

— Судите сами. Николай Юсупов сказочно богат — иному государю впору позавидовать. При этом служба его пролегала вдали от полков или сбора податей, где убытки видны сразу. Его мир — Экспедиция кремлевского строения, театры, дворцовые закупки. В этой области цена вещи диктуется вкусом, модой и приличием. Под сенью таких слов легко укрыть любой лишний расход.

Ермолов слушал, не перебивая.

— В таком мире велик соблазн закупать «для государя» через своих людей. Цена там назначается такая, с которой никто не посмеет спорить — ведь возразить значит усомниться во вкусе двора. Граница между дворцовым убранством и частным собранием истончается до предела.

Ермолов тяжело выдохнул.

— Это я понимаю. Похоже на правду. Но скажите: вы его подозреваете или просто не удивились бы вине?

Сперанский выдержал паузу.

— Скажу так: против него свидетельствует сама природа мест, где он стоял годами. Против него — обычай двора путать роскошь со службой и толпа приживал, кормящихся в тени его вкуса. Он мог пользоваться положением шире дозволенного, мог потакать своим людям или просто не желать знать неприятной правды. Всё это вполне вероятно.

— А что исключено?

— Нельзя с легкостью салонных болтунов объявлять его хозяином всякой мерзости при дворе. Это было бы слишком просто, а значит — неверно.

Ермолов усмехнулся.

Разговор естественно перешел на Бориса.

— А что сын? — спросил Ермолов. — В комиссии я смотрел на Бориса Николаевича и не мог отделаться от мысли: не похож он на тех, кто варится в этом котле по макушку. Хотя фамилия одна.

Сперанский смягчился.

— Важно различать. Сын разительно отличается от отца. Молодой человек из большого дома вовсе не обязан дышать той же двусмысленностью, к которой старый вельможа привык с детства. Борис еще не оброс тем, что губит его круг. Он умен, честолюбив и, разумеется, далеко не ангел. Но в деле Саламандры он держался, преследуя не одну лишь фамильную выгоду.

— И я это приметил, — подтвердил Ермолов. — Даже досадно стало. Ждешь от Юсупова привычной пакости, а он — живой.

— Именно. Живой. В нем пока больше движения, чем тины.

Ермолов усмехнулся.

— «Больше движения, чем тины». Запишу.

— Только не в официальный журнал, прошу вас.

Самое неприятное открытие последних месяцев заключалось в том, что Саламандра с его ремесленным упрямством оказался связан с теми же нервами государства, что и Литта или Юсуповы. Красота, честь, нажива и государева милость жили в одном доме, где давно подгнили перекрытия.

— Выходит, — подытожил Ермолов, — внизу таскают камни, наверху их покрывают, а отдуваются в итоге ведомости.

— Бумага тоже может держать ответ, — возразил Сперанский. — Если у государства хватает смелости дочитать её до конца.

— А оно боится.

Ермолов снова уставился в окно.

— Скверно это, Михаил Михайлович. Страна у нас огромная, живая — и вся в дорогой грязи.

— Зато она еще способна эту грязь замечать.

— Какой толк видеть, если не умеешь вычистить?

— Толк в том, что рано или поздно придется перестать себе врать. В этот миг и появляется надежда.

Ермолов промолчал. Слово «надежда» в устах интеллектуалов его раздражало — ему были ближе «служба» и «порядок». Но возражать он не стал. Где-то в глубине души он и сам чувствовал: их общее дело давно переросло поимку одного виновного. Решалось нечто большее — кто в этой империи еще способен сохранить чистоту, стоя по щиколотку в нечистотах.

Глава 21

Дорога кончилась внезапно. Поместье вынырнуло из-за поворота прежде, чем я успел это осознать. После Твери взгляд по инерции искал заводской двор, где каждый шаг отдает то делом, то бедой. Здесь же всё стояло на своих местах