Серебряная Элита - Дани Франсис

Эшафот. Прожектора, закрепленные на стенах, заливают деревянный помост светом, словно это сцена, на которой один из театров Системы должен разыграть представление. Выглядит невинно – по крайней мере, пока никто здесь не падает на колени, моля о пощаде. Впрочем, дядя Джим ни о чем не просил. Он был гордым человеком.

Перед глазами у меня, словно в мгновенной вспышке света, встает его суровое обветренное лицо. Будто наяву, слышу грубоватый голос, приказывающий мне идти чинить забор или заняться еще какими-нибудь домашними делами…

Слезы жгут веки. Отворачиваюсь от эшафота, гляжу на решетчатые ворота позади себя, потом запрокидываю голову и осматриваю стену. Внушительная каменная постройка – край ее нависает высоко над головой.

Вытираю ладони о штаны, подхожу к воротам, ставлю ногу на решетку и начинаю карабкаться вверх. Добравшись до верха, перелезаю с ворот на стену. Нахожу углубление, в которое можно поставить ногу, ищу на ощупь, за что бы ухватиться пальцами.

Меня по-прежнему никто не останавливает.

Лезу, цепляясь за камни, все выше и выше, и наконец втаскиваю себя на помост, идущий по периметру стены. Он шириной в несколько футов – по нему можно ходить, не опасаясь потерять равновесие. Прохожу футов пятьдесят, останавливаюсь, чтобы осмотреться. За стенами базы черным полотном, на которое лишь предстоит нанести краски, раскинулся город. В темноте слабо мигают огоньки – признаки цивилизации.

Поворачиваюсь и смотрю на эшафот: сейчас он у меня под ногами, футах в двадцати. Меня затопляют воспоминания. Снова вижу, как тело Джима, подброшенное в воздух ураганом пуль, рухнуло наземь. Вижу рубашку, пропитанную кровью. Слышу последние слова, не известные никому, кроме меня.

«Прощай, пташка».

Душу пронзает невыносимая боль – фантомная боль потери. Я зажмуриваюсь, стараясь сдержать слезы, но, кажется, на этот раз они готовы политься по щекам…

– Осторожнее, Дарлингтон! Один неверный шаг – и убедишься, что не все голубки умеют летать.

И почему я не удивлена, услышав этот голос?

Сажусь на край помоста, свесив ноги вниз, и смотрю сверху на Кросса. Чертов ублюдок с каждым разом становится все привлекательнее!

Отвечать ему не стану, просто отведу взгляд.

Он тоже начинает взбираться по воротам. Они не скрипят, и это злит: когда я по ним карабкалась, скрипели. А по стене поднимается так бесшумно, что, если бы я не видела его краем глаза, не заметила бы его приближения.

Кросс подходит ко мне, но не садится. На бедре у него револьвер в кобуре.

– Вовсе незачем так себя утруждать, – говорю я с насмешкой. – Бежать я не собиралась.

– Ты и не сможешь сбежать, Голубка. Тебя бы и из казармы не выпустили, если бы я не позволил.

Я прищуриваюсь.

– Каждый дюйм каждой здешней стены утыкан камерами и беззвучными сигнализациями. Мне поступил сигнал от охраны в ту секунду, когда ты вышла из спальни. Точно так же мне сразу сообщили, когда ты угнала байк в восточном квадранте.

– Почему ты приказал им мне не мешать?

– Хотел посмотреть, куда ты отправишься. – Он останавливает взгляд на эшафоте, а потом задает неожиданный вопрос: – Когда ты смотрела на казнь, заметила «поджог»?

Не обращая внимания на легкий укол тревоги, я отвечаю:

– Честно? Я думала только о том, как пробраться на эшафот и спасти дядю. И не замечала, что с расстрельной командой творится что-то неладное, пока люди на площади не подняли крик.

Кросс не сводит с меня взгляда. Его голубые глаза обшаривают каждый дюйм моего тела, и я вдруг остро ощущаю, что тонкий белый пижамный верх, в котором сплю, слишком мало скрывает от чужаков. Снова и снова подаю просьбы о том, чтобы из Округа Z привезли мои личные вещи, но мне снова и снова отказывают. Должно быть, тоже дело рук Кросса. Никаких увольнительных. Никаких удобных пижам. Он не хочет, чтобы мне было здесь комфортно.

Немного помолчав, он достает из кобуры револьвер. Я застываю. Но он всего лишь присаживается со мной рядом. Оружие кладет на помост между нами – и смеется, заметив, что я не свожу с него глаз.

– Давай, попробуй! – говорит Кросс вполголоса, и на щеке появляется ямочка. – Повеселимся немного!

Я делаю вид, что от его близости сердце не начинает биться быстрее. И запах кожи и смолы совершенно меня не смущает.

– А сейчас тебе невесело? Гоняться за мной среди ночи, не давая погоревать спокойно, – этого для развлечения мало?

– Так вот к чему эта полночная экскурсия? Решила погоревать в одиночестве?

– Звучит так, словно ты мне не веришь.

– Я тебе вообще почти ни в чем не верю, Дарлингтон.

Я невольно расплываюсь в улыбке – но лишь пока не перевожу взгляд на эшафот. Смеяться больше не хочется. Указываю вниз и говорю жестко:

– Это варварство – то, что вы здесь творите.

Кросс пожимает плечами:

– Меня к этому не приплетай. Расстрельная команда мне не подчиняется. Казнями занимается Жестяной Блок.

Мне вспоминаются те восемь человек, что так охотно – с такой радостью – всаживали пули в моего дядю. Сами собой сжимаются кулаки. За прошедшую неделю мое желание мести не стало ни на каплю меньше.

– Но даже не говоря об этом… – Он поворачивает голову ко мне. – Что, по-твоему, большее варварство: уничтожать зло или подвергать страданиям невинных людей, потому что не хотим убивать виновных?

– Мой дядя не был злом.

– Речь совсем не только о твоем дяде. До Последней Войны по всему миру было множество тюрем. Общество содержало миллионы преступников. Кормило их, одевало. Хладнокровные убийцы и насильники детей жили лучше, чем большинство свободных граждан. Даже приговоренным к смерти позволяли прожить еще много лет, иногда десятилетий, прежде чем исполнить приговор. И сытно кормили три раза в день – а тем, кто никого не убил и не изнасиловал, иной раз на кусок хлеба не хватало. Цацкаясь со злом, мы отнимаем ресурсы у невиновных.

Я фыркаю:

– А кто совсем недавно читал мне лекцию о том, что жизнь несправедлива?

– Так и есть. Я просто говорю, что расстрел – не бессмысленная жестокость. Может быть, в Старой Эре было место для милосердия. Но теперь нет.

– Мой дядя не вредил детям и никого не убивал. – По крайней мере, никого из тех, кто этого не заслуживал.

– Твой дядя представлял угрозу для Системы.

– Он просто разводил скот!

– Он был дезертиром. И девиантом. Угрожал тому, что мой отец ценит превыше всего на свете, – порядку.

«Мой отец». В первый раз слышу от него эти слова. И они напоминают, что мне пора призвать к порядку свое глупое сердце.

Как ни