Серебряная Элита - Дани Франсис

– Потому что койот отгрызет себе лапу и убежит!

– Как я и сказал, вопрос в том, на что ты готова пойти. Белый койот жертвует лапой, лишь бы не оставаться в ловушке. А ты чем пожертвуешь?

– Ну уж точно не рукой и не ногой!

– Тогда, значит, окажешься в клетке. Или… кроме пути койота, есть еще путь рогатого медведя.

Я снова вздрагиваю, из всех хищников, населяющих Континент, эти мне нравятся меньше всего. Рогатые медведи встречаются довольно редко: они хороши собой, но, кто встретит такого мишку во плоти, едва ли переживет эту встречу. Это злобные создания. Быть может, потому, что они мутанты, жертвы радиации, – возможно, как и я. Но рогатый медведь куда свирепее меня. Он славится тем, что нападает первым. В Черном Лесу, когда мне было семь, дядя Джим прикончил одного – но тот успел распороть ему бок и вырвать кусок плоти своим убийственным рогом. В тот вечер мы праздновали победу, однако кошмары об этих чудовищных рогах снились мне еще несколько недель.

– Знаешь, что делает рогатый медведь, когда попадает в капкан? Он мог бы отгрызть себе лапу, как белый койот, и все же выбирает другой путь. Остается в капкане. Старается протянуть как можно дольше. Слабеет, но держится – держится даже на краю смерти. И когда за его тушей приходит охотник, медведь вспарывает ему горло рогами. Белый койот бежит – а рогатый медведь остается, чтобы отомстить тому, кто его поймал. Гибнет сам, но забирает с собой врага.

Я закусываю губу:

– Пожалуй, я бы предпочла выжить, чем погибнуть ради мести. А ты?

Он молчит.

– Волк!

– Месть сильно переоценивают. Отгрызи себе лапу и беги. Спокойной ночи, Маргаритка.

Я переворачиваюсь на другой бок. Этот разговор совсем меня не успокоил.

На соседней койке по-прежнему храпит Глин, и слушать его невыносимо. Я сажусь, подавляя стон. «Отгрызть лапу?» Ну нет, до такого я еще не дошла! И все же надо что-то делать! Слова Волка эхом отдаются в мозгу; осторожно, чтобы не потревожить остальных, я встаю с кровати. Натягиваю поверх пижамных шорт форменные штаны, сую босые ноги в ботинки.

Насколько мне известно, все двери здесь снабжены охранными системами. Стоит раздаться сигналу – в мгновение ока появится толпа солдат и уложит меня носом в землю. Но я не пытаюсь бежать. По крайней мере, не сегодня. Если меня застукают, скажу, что мне не спалось, так что вышла прогуляться. Это даже не совсем ложь. Мне сейчас очень не хватает свежего воздуха. Не могу больше торчать в этой душной спальне, дышать одним воздухом с двадцатью чужаками!

Добравшись до выхода из учебного корпуса и поколебавшись всего мгновение, я толкаю дверь. Тишина. Никаких сигналов. Прохладный ночной воздух ласкает мне лицо. Оглядываюсь назад – все тихо.

Выскальзываю за дверь – во тьму.

Глава 17

Хотела бы я больше помнить о своих родителях! Хотя бы то, как они выглядели. Сейчас их лица для меня – расплывчатые, ускользающие тени в дальних закоулках сознания. Почти все, что мне о них известно, исходит от дяди Джима, собственные воспоминания очень смутны. Успокаивающий голос матери: «Все будет хорошо», – говорит она. Смех отца. Цитрусовый запах его мыла.

Я даже не знаю их имен. В тех редких случаях, когда Джим о них упоминал, говорил просто: «твой отец», «твоя мать», «твои родители». Знаю, что она была модом. Имела чин полковника. Он был примом, рядовым. Оба служили в Жестяном Блоке.

Однажды, опрокинув с полдюжины стаканов виски, дядя Джим сказал: моя мать была самой отважной женщиной, какую он знал. Ее невозможно было ни смутить, ни напугать, как будто она вовсе не ведала страха.

– Значит, я пошла в нее, – ответила я.

Мягкая улыбка тронула его губы, но ответил Джим серьезно.

– Нет. Ты, Рен, не отважна – ты безрассудна. Это совсем другое.

Я обиженно поджала губы.

– Бросаться очертя голову навстречу опасности – это еще не храбрость, – ворчливо продолжал он. – Твоя мать тщательно обдумывала каждый свой шаг. В каждую ситуацию входила с открытыми глазами. Всегда прекрасно знала, что делает и зачем.

И сейчас, когда, как тень, крадусь по базе, я слышу в своем сердце эти слова.

Сопротивление меня спасать не станет. Это очевидно. Им было наплевать на смерть Джулиана Эша – и теперь наплевать на то, что Рен Дарлингтон в когтях врага. Вытаскивать свою задницу из капкана мне придется самой.

И для этого нужен план. Серьезный план. Такой, который я обдумаю пять, десять, двадцать раз, и лишь затем начну воплощать в жизнь. Возьму пример с дяди Джима – или с моей матери – и буду учиться у них терпению. Прыгать на первый оставшийся без присмотра мотоцикл и катить куда глаза глядят – верный путь к неудаче. Чтобы сбежать, нужно рассчитать и выверить каждый свой шаг.

С чего начинается любой хороший, серьезный план?

С разведки.

Я не строю иллюзий о том, где нахожусь. Это крупнейшая военная база на Континенте. Ее периметр охраняется по высшему уровню. Но… должно же быть и у этой непрошибаемой стены какое-то слабое место! Или даже парочка. Может быть, однажды кто-то совершит ошибку. Какой-нибудь солдат отойдет облегчиться. Или забудет на столе ключи. Дядя Джим учил меня внимательно следить за другими и извлекать выгоду из их ошибок.

С каждым шагом в кровь впрыскивается новая доза адреналина. Повсюду камеры – мигающие красные огоньки. На вышках дежурят часовые. Знаю, они меня видят – но никто не останавливает. Никто не кричит, чтобы я возвращалась в казарму.

Словно какое-то волшебство.

Выйдя во внутренний двор, останавливаюсь перед массивной каменной стеной. В конце стены – двойные металлические ворота, выкрашенные в черный цвет. Они открыты, но за ними лишь непроглядная тьма. Я сглатываю, когда понимаю, где оказалась. Передо мной тоннель – и я знаю, куда он выходит.

Когда подхожу к воротам, меня замечает часовой на стене. Вздрагивает от неожиданности.

– Что ты… – начинает он. Но затем умолкает, касается собственного уха – и, следя за мной сощуренными глазами, пропускает.

Чары развеялись. Я понимаю, что происходит. Но сейчас мне плевать.

Вхожу в темный, молчаливый тоннель, не сводя глаз с бледного огонька вдалеке. Шаги по асфальтовому покрытию почти неслышны. Пройдя тоннель насквозь, выхожу на Южную Площадь.

Я стою в центре просторного внутреннего двора. Это место слишком хорошо мне знакомо. Красноватая глинистая почва под подошвами.