Ювелиръ. 1811. Москва - Виктор Гросов

Десять минут ожидания тянулись бесконечно. В чужом пространстве я чувствовал нарастающее раздражение. В мастерской я знал, что делать с капризным механизмом: разобрать, притереть или заменить деталь. Здесь же ничего от меня не зависело.

Я все же пригубил вино. Отличное. В таком месте плохой винтаж был бы оскорблением. За стеной снова раздался хохот, Фигнер оставался неподвижен, а Давыдов там, внизу, наверняка уже трижды проклял и меня, и всю эту затею.

Дверь отворилась. Сначала в проеме мелькнул край изысканного платья, затем в смежной комнате резко оборвались разговоры. Лакей отступил.

Едва Элен переступила порог, я поднялся ей навстречу.

Окутанная облаком ткани, Элен казалась воплощением элегантности. При мерцании свечей платье меняло цвет: в тяжелых складках то вспыхивал густой синий отблеск, то проступала теплая винная тень. Открытые по моде плечи, ровно настолько, чтобы мужской взгляд сам тянулся, притягивали внимание. Тонкая цепочка с крошечным камнем на шее и блеснувшая у виска шпилька подчеркивали образ.

В смежной комнате двое мужчин смолкли. Один обернулся почти в открытую, другой поспешно уставился на лакея, изображая равнодушие. Элен, разумеется, всё видела. Она двигалась с непринужденной грацией.

Сделав шаг навстречу, я произнес:

— Рад видеть вас.

Официальный тон служил эдакой броней. Так было безопаснее — и для нее, и для меня, и для Фигнера, сидевшего за дальним столом. Элен чуть улыбнулась, принимая правила.

— Я тоже рада, Григорий Пантелеевич.

Мягкий голос лишал меня оружия. Против резкости или холода легко выставить ответную колючесть, но искренняя радость обезоруживает.

Я подал ей руку. Тонкая перчатка коснулась ладони, тело предательски вспомнило больше, чем следовало. От нее пахло цветами.

Не смотри так долго, Толя.

Опередив лакея, я сам отодвинул стул. Элен устроилась чуть наискось, у самого угла стола: позиция позволяла сохранить близость, не нарушая при этом светских приличий. Фигнер в соседней комнате едва заметно отодвинул бокал. Опасности не было, если не считать того, что передо мной женщина, перед которой вся моя защита рассыпалась.

— Вам трудно было подняться, — негромко заметила Элен, когда слуги отошли.

— Терпимо.

Она перевела взгляд на набалдашник моей трости.

— Вы отвечаете так, будто признание боли может принизить ваше мужество.

Взяв бокал, я слегка пригубил вино.

Элен опустила взгляд на свои перчатки, на ее губах промелькнула слабая печальная улыбка.

Поданная лакеем стерляжья уха окутала нас ароматным паром. Клубная кухня держала марку, расстегаи вызывали обильное слюноотделение, а французские соусы источали благородный аромат трав.

Элен не спешила приступать к еде.

— Я боялась, вы не приедете, — произнесла она тихо.

— Вы выбрали такое место, что… — я хмыкнул.

Лакей отошел. За стеной снова вспыхнул и погас чей-то смех.

— Как ваш дом в Петербурге? — спросил я, пытаясь нащупать безопасную почву.

Элен помедлила, пробуя уху.

— Почти готов. Нашлась артель, которая решилась на стройку зимой. Стены второго этажа еще не везде просохли, крыша почти готова. Впрочем, стройка — это процесс вечного «почти».

— После пожара даже такое «почти» сродни триумфу.

— Триумф будет, когда я смогу войти в залу и не вспоминать о пожаре.

Свет свечей мягко ложился на ее лицо. Элен выглядела прекрасно, правда в уголках глаз затаилась тень.

— Как ваше здоровье? — прямо спросил я.

Она подняла глаза.

— Лучше. Дышать стало легче, и сон вернулся. А вы?

— Да что со мной станет…

— Григорий Пантелеевич… — в ее голосе прозвучал тихий укор. Она слишком хорошо знала меня.

— Нога чешется, — со смешком признался я. — К вечеру рана тянет. Лекари светятся оптимизмом.

Элен улыбнулась по-настоящему тепло.

— Наконец-то я слышу правду.

Я прищурился, укоряя ее за то, что она «подозревала» меня во лжи.

— Я рада, что вы живы.

Эта простая фраза обезоружила, внутри меня что-то сместилось.

— Я тоже, — ответил я наконец. — По большей части.

Ее смех снял напряжение.

— Вы неисправимы.

Разговор потек спокойнее. Мы обсуждали петербургскую сырость, московские ухабы, калечащие экипажи, дом Якунчикова. Французское блюдо сменило уху; соус оказался деликатным, без кислинки. Я отметил это машинально, и Элен уловила мою реакцию.

— Вам по вкусу?

— Кухня здесь отменная.

— Мне хотелось, чтобы этот вечер был таким же.

— В самом сердце Москвы?

Она улыбнулась.

Такое ощущение, что она выбрала клуб для того, чтобы этикет и посторонние люди создавали необходимый буфер.

Я заметил, как ее пальцы на сжали салфетку. Элен нервничает? Жест был почти незаметным для окружающих, но я заметил. И это неожиданно меня тронуло. Она не была монолитом, она просто виртуозно выбирала, где обнажить слабость.

— Вы устали, — сказал я.

— День не был тяжелым.

— Я не о дне.

Элен замолчала, пригубила вино и поставила бокал на стол.

— Устала, — отозвалась она. — Но сегодня мне было важно увидеть вас.

Кровь прилила к лицу из-за этой обезоруживающей прямоты. Я понимал, что у Элен простые слова всегда имеют двойное дно, но в этот миг мне отчаянно хотелось ей поверить.

— Вы меня увидели.

— Да.

— И каков вердикт?

— Вы стали жестче, Григорий.

Я нахмурился

— Не замечал за собой такого.

Мы замолчали. Разговор подошел к той черте, за которой начиналась истинная цель встречи. Элен медлила, будто давая нам обоим еще несколько минут передышки перед прыжком в холодную воду.

Элен никогда не была «безопасной», но рядом с ней жизнь обретала иную плотность и даже вкус. Она умела быть близко, не нарушая границ, и заботиться, не произнося лишних слов. И я, этот старый циник в молодом теле, снова попадался на ее удочку.

Лакей сменил тарелки. Я поставил бокал и приготовился слушать.

Элен не спешила. Она могла бы выложить карты сразу, едва коснувшись кресла, или черкнуть всё в записке. Однако в письме я бы успел переварить новость в одиночестве, разобрать ее на части. Элен же не могла доверить это бумаге, либо ей нужен был мой отклик. Да нет, чушь, я напридумываю себе того, чего нет.

Еще несколько минут беседа крутилась вокруг московских сплетен, которые здесь плодилось с избытком. Мы коснулись «Авроры», ставшей городской легендой еще до того, как ее разглядели толком. Элен говорила спокойно.

— О вас в Москве шепчутся, — произнесла она, наконец отставив приборы.

— И ради этого вы вытащили меня в клуб? Сообщить, что люди любят чесать языками?

— Я позвала вас, потому что досужие разговоры начали превращаться в планы.

— Чьи именно?

Взгляд Элен стал жестким.

— Вас собираются женить, Григорий Пантелеевич.

Заявление застало меня с бокалом у губ. Худший момент для судьбоносных новостей, вино попало не в то горло. Пришлось спасаться салфеткой, восстанавливая дыхание и пытаясь сохранить