Ювелиръ. 1811. Москва - Виктор Гросов

далекий окрик, шум засова, вспышка света. Коляска вползла во двор. На осиротевшем передке недоставало серебряного знака. Впрочем, сия деталь померкла на фоне главного. Барон вернулся.

Изможденный, тяжело припадающий на ногу, но невредимый. В желтом свете фонаря его осунувшееся лицо казалось высеченным из камня. Ликующая волна едва не разорвала грудную клетку, грозя выплеснуться неуместной счастливой улыбкой. Вовремя потупив взор, Татьяна спрятала дрогнувшие губы и сухо бросила подбежавшему слуге:

— Горячее. И воды для умывания.

Голос отзвенел как надо.

Убедившись, что чужие глаза не могут до нее дотянуться, барышня позволила себе крошечную слабость: крепче вцепившись в руки, она искренне улыбнулась. Ровно до того момента, пока шаги внизу не приблизились.

Затем на ее лицо вновь легла печать купеческой гордости. Вот только под этим холодом отныне жила затаенная радость, ведь он вернулся.

Глава 17

У светских раутов есть одно неоспоримое достоинство — они возвращают любовь к металлу. После приема у Екатерины, я снова взялся за редуктор. Идею мы обкатали со всех сторон, оставалось самое скверное — вдохнуть жизнь, воплотив ее в металле.

Настоящим подарком судьбы был Прошка. Инвентарь парень раскладывал сосредоточенно. Раньше он непременно засыпал бы меня вопросами, восторгаясь каждой железкой. Сейчас все по-другому, он оценивал обстановку, прикидывал мое рабочее место, искал позицию для лупы, определял чистую зону верстака и тару под воду для испытаний. Зрелость подмастерья определяется его умением становиться невидимым помощником, предвосхищающим нужды мастера.

Кулибин появился с утра пораньше. Сразу подцепив со стола корпус редуктора, старик покрутил его на свету и скребнул ногтем по резьбе.

У края стола стоял Мирон Черепанов. По поручению Кулибина малец фиксировал судьбу каждой детали после пробы. Занятие тоскливое. Мальчишка буквально изнывал от желания подойти ближе, потрогать железо, засыпать нас расспросами, но он сжимал губы и терпел. Выйдет из пацана толк.

Саму суть механизма я разжевал, больше к теории мы не возвращались. Большой баллон хранит запас давления, малая камера отмеряет строгую порцию, клапан запирает лишний воздух. При стабильном наполнении камеры стрелку остается целиться. Охотничьей диковине простительны капризы. А вот будущей боевой винтовке требуется предсказуемость.

Первый же собранный узел подвел под нагрузкой. Был у нас эдакий недонасос, на котором проверяли редуктор. На малом давлении сборка держалась, однако стоило поднять усилие, как по кромке седла поползло шипение. Прошка без напоминаний протянул влажную мыльную пленку. Прикосновение к стыку — и на поверхности тут же вздулся пузырек.

— Седло? — деловито уточнил подмастерье.

— Сам оцени.

Взяв деталь двумя пальцами, парень долго изучал ее на просвет.

— На кромке риска.

Кулибин, проверив догадку на ощупь:

— Да, резец дернуло.

— Значит, точим заново, — подытожил я.

Прошка шумно выдохнул носом. Здравый подход. В нашем ремесле жалость к испорченной заготовке обходится дороже потерянного времени.

Со второй попытки седло встало, но регулировочный винт начал уводить прижимную площадку. В состоянии покоя все отлично было, а вот под нагрузкой пружина едва заметно косила вбок. Подобной погрешности хватало, чтобы угробить всю идею редуктора, механизм должен воспроизводить цикл точно.

Кулибин взвесил винт на ладони.

— Резьба слишком изящная.

— Ну простите, Иван Петрович.

— Мы, батенька, собираем вещь. Требуется массивная и широкая пята. Иначе прижим продолжит гулять.

Вдруг подал голос Прошка:

— Места больше сожрет.

Мы с кулибиным уставились на мальчишку.

— Сожрет, — легко согласился я. — Зато будет надежным.

Лицо парня стало серьезным. Я прекрасно понимал его боль: любой ювелир рефлекторно стремится к чистоте и тонкости линий. Но оружие живет по иным законам, его внутренняя красота измеряется надежностью.

Винтовой узел пришлось утяжелить ради стабильности. Пружину подбирали путем нудного отсева: слабую и грубую отбросили сразу, капризную после трех сжатий отправили в утиль, оставив самую упругую. Мирон старательно фиксировал результаты. Прошка бдительно коршуном нависал над столом, оберегая отмытые пемзой детали от чужих пальцев. Когда один из якунчиковских мастеровых сунулся к нам, мой подмастерье зыркнул на него так свирепо, что здоровенный мужик смущенно попятился за ветошью.

Эта командировка идет парню на пользу.

Опрессовку проводили водой, отложив игры со сжатым воздухом до лучших времен. Благодаря своей несжимаемости, вода при пробое выдает аккуратную течь, сохраняя целостность металла и головы экспериментаторов. Давление нагнетали дедовским способом: рычажный стенд, калиброванный груз, расчет по площади поршня. Аптекарской точности тут не добиться, зато мы получали главное — повторяемость цикла.

Третья по счету сборка наконец-то удалась. Камера наполнилась, отсекатель щелкнул, сброс прошел штатно. Перезарядили. Выстрелили. На пятом цикле я рефлекторно напрягся в ожидании шипения. Узел хранил стоическое молчание.

Кулибин, сведя кустистые брови, проворчал:

— Рано празднуешь.

Я прятал улыбку.

— И в мыслях не было.

— Лицо выдает.

— Это просто недосып, Иван Петрович.

Старик, разумеется, не поверил. И оказался абсолютно прав.

На восьмом цикле наружное уплотнение пустило слезу. Кожаное кольцо приняло нагрузку, впитало давление, а затем начало сдавать позиции. Из всех возможных поломок эта оказалась самой безобидной. Подобная хворь легко лечится заменой манжеты, пропиткой маслом и более плотной посадкой. Поведи сейчас сам клапан — пришлось бы начинать все сначала.

— Наружное пустило, — констатировал Прошка.

— Переделай кольцо, и сразу режь запасное на смену.

Кулибин одобрительно хмыкнул:

— Выходит, ваш зверь зубы прятал, только сопливит.

— Утрем ему сопли.

Чертежная абстракция превратилась в механизм с понятными детскими болезнями. Теперь с ним можно было нормально работать: точить запчасти, дрессировать Прошку на сборке, объяснять Мирону разницу между критичной царапиной и допустимой шероховатостью.

К вечеру на верстаке покоился рабочий прототип. Он был угловатым и требовательным к чистоте рук, но при этом он справлялся со своей задачей. Давление больше не лупило напрямую в ствол, порции отмерялись стабильно. Для первого настоящего образца — грандиозный успех.

Набросив на деталь чистую ветошь, я выдохнул с облегчением. Редуктор слишком долго квартировал в моей голове, успев осточертеть до нервного тика. Переход из области разговоров в реальный мир состоялся.

Кулибин устало потер переносицу мозолистой ладонью.

— Дальше за ствол возьмемся?

— Нет.

Иван Петрович впился в меня цепким взглядом.

— Насос?

— Да, Иван Петрович. Насос.

Редуктор служил лишь изящным дозатором. Без источника высокого давления он оставался бесполезной железякой. Превращение этой хитроумной затеи из дорогой игрушки в грозное оружие зависело от нашей способности безопасно закачивать воздух. Причем многократно и в суровых полевых условиях.

Убрав редуктор на край стола, мы словно расширили пространство мастерской. Разумеется, свободного места не прибавилось: столешницу устилали притиры, ветошь, калибровочные кольца, винты и перемазанные маслом пластинки с пометками. Однако в голове прояснилось. Один сложный узел наконец обрел плоть.