Хозяйка пряничной лавки 2 - Наталья Шнейдер

ком-то — и постоялец казался самой подходящей мишенью — потому что вопреки ожидаемому «утро вечера мудренее» вчерашний разговор не забылся и не перестал иметь значения. Перед глазами стояла невозмутимая физиономия Громова, с которой он решил осчастливить меня своим предложением, а его суконные фразы все еще зудели в мозгах.

— Не ругался он на вас? Не пугал?

— Нет, барыня. — Нюрка хихикнула. — Не зверь же он.

Может и не зверь, но вчера вел себя как человек, напрашивающийся получить по морде. Впрочем, это действительно отдельный вид фауны.

Так, хватит. Я потерла лоб. Если я сейчас продолжу думать о постояльце, непременно найду что-нибудь чугунное, тяжелое и с удобной ручкой.

Печь, в отличие от людей, вела себя прилично. Не задавала лишних вопросов, не лезла с предложениями и не пыталась чинить чужую жизнь своим благородством. Просто делала свое дело. Из одного чугунка тянуло капустой, мясом и тмином, из другого — рыбным бульоном и немного перцем. Толокно честно закисло: можно варить, чтобы кисель успел застыть к вечеру. Опара поднялась так хорошо, что сразу было видно: ей, в отличие от меня, беспокоиться не о чем.

Значит, сначала крупеник.

— Нюрка, порежь лук, мелко. — распорядилась я. — Парашка, яйца достань, тетушка, грибы отцеди, только настой не выливать, пригодится.

Оставалось только прогреть лук на сковороде до золотистости, потом вместе с ним чуть прижарить грибы, смешать с гречкой, творогом и яйцами и, выложив в форму, закрыть сверху сметаной.

Крупеник отправился в печь в двух формах: для нас и для постояльца. Следом я поставила увариваться кисель. Клюкву к нему с патокой я сделаю позже, перед самой подачей, чтобы соус оставался ярким и густым, но не успел превратиться в замазку.

Я вынула крупеник, когда корочка стала румяной и пошла мелкими трещинками. Хороший вышел, даже приличному человеку подать не стыдно. Пристроила на поднос, добавила миску с мочеными яблоками. Оставалось только быстро объяснить девочкам, как накрыть на стол. Впрочем, они уже не один раз видели, так что поняли быстро. И вернулись от постояльца быстро.

«Ну что, как он там»? — едва не спросила я, но вовремя опомнилась. Неважно как — это не мое дело. И мне следовало бы думать не о постояльце, а о том что действительно важно. О том, к примеру, что мне негде принимать гостей, если они приедут ко мне с визитами — теперь уже не попросишь Громова уступить гостиную. О визитках, планировании закупок и выпечки. Один раз сделать пуд пряников за три дня, а фактически за день — подвиг. В ежедневном режиме — верный способ откинуть копыта. О том что память не резиновая и мне нужно вести записи… о записях, а не об уроках, пропади оно все пропадом!

И для начала следовало бы сходить за тетрадями и чернилами.

17.1

Последние слова я произнесла вслух, и тетка тут же вскинулась:

— Зачем тебе на бумагу тратиться? Недешевая, поди.

Я вздохнула.

— Тетушка, память у меня, конечно, хорошая. Но умные люди придумали грамоту, чтобы не забивать голову тем, что можно записать.

— Вот-вот, а потом жалуются, что беспамятные, — проворчала она. — И уж тебе бы за другими не повторять про грамоту, все равно не поверю, что ты за два урока ей выучилась.

Нет, разумеется. За два урока я просто выучила местный алфавит и попробовала писать буквы. Но поскольку я до того не была чистым листом и сейчас грамоте училась не с нуля, этого хватило. Вполне возможно, в местной орфографии я делаю ошибки на уровне «карова» — но сейчас мне не диктант писать.

— А я, тетушка, отличаюсь умом и сообразительностью, — улыбнулась я.

— Ишь расхвасталась. Те, у кого ум да сообразительность, сами не бьются, о них мужья заботятся. А ты, Дашка, не пришей кобыле хвост, и муж у тебя не муж, а недоразумение. Толку от него меньше, чем от коровьей лепехи, ту хоть в огороде закопать можно. — Она поднялась с лавки. — Пойдем.

— Куда?

— Пойдем, сказывают тебе!

Мы зашли в комнату, и тетка, не говоря ни слова, нырнула под кровать.

— Тетушка Анисья… — осторожно спросила я. — С тобой все хорошо?

Вроде старческий маразм так разом не накрывает.

— Ты глупостей не спрашивай, а подсоби-ка, — отозвалась она.

Похоже, не я одна прячу что-то полезное под кроватью. Тетка вытащила оттуда сундучок, изрядно покрытый пылью. Надо будет попросить девчонок помочь ей прибраться, тяжело старухе под кроватью мыть.

Она аккуратно, чтобы не потревожить пыль, откинула крышку.

— Помру, тут одежа моя на смерть, поняла?

— Поняла, — кивнула я.

Зная характер тетки — если я сейчас скажу, что помирать ей рановато, до морковкиного заговения будем спорить, рановато или в самый раз.

Она переложила на постель стопку темной одежды, поверх которой белели сорочка и платок. Снова склонилась над сундуком.

— А вот это — тебе.

Она сунула мне в руки талмуд размером, пожалуй, с альбом для рисования, но толщиной в три моих пальца. Облупленный кожаный корешок, пятно не то от воска, не то от свечного сала на обложке. По белому ярлыку расплывалась надпись «Приход и расход».

— Что это? — оторопела я.

— Бумага. Хоть пиши, хоть рисуй, а деньги тратить нечего.

Я открыла первую страницу. Вгляделась в закорючки так, что замутило, словно я пыталась читать во время тряской езды.

«Чаю кяхтинского пять цыбиков, — прочла я, — куплено…»

Я подняла голову. Повторила:

— Что это, тетушка?

— Батюшки твоего учетная книга. Бумаги там чистой много, марай сколько душе угодно.

— То есть как батюшки? Ее разве не изъяли, когда обыск был?

— Так обыск в лавке был. В его покоях да кабинете. А к старухе под смертное кто сунется? — Она задрала нос, явно довольная собой.

Я ошарашенно смотрела на нее, пытаясь выбрать из заскакавших в голове вопросов один. Тетка поняла мое молчание по-своему.

— А что, скажешь, надо было исправнику отнести?

Я моргнула.

— Не скажу.

В Конституции… в смысле не здешней, здесь до нее еще не додумались — есть право не свидетельствовать против супруга и близких родственников. Правда, с этой точки зрения муж сестры к близким родственникам не относится, но незачем лезть в детали.

— То-то же. Когда слух по городу прошел, дескать, в Великом торжище Захара Харитоновича