Хозяйка пряничной лавки 2 - Наталья Шнейдер

арестовали, народ гадал: верить, не верить. А я рассудила: ежели неправда, он вернется и я ему его записи отдам. Погневается да утихнет. Но ежели правда арестовали — неча всяким там в деловые бумаги нос совать. Сегодня исправник читает, завтра писарь пересказывает, послезавтра на рынке болтают, кто кому должен да кто кому почем товар отпускал. Не дело это.

Я снова раскрыла книгу на первой странице. Начала разбирать строчки.

Чай такой, чай сякой, чай этакий. Неведомые мне цыбики расфасовывались на более понятные фунты. Сахар головами и пудами, пряности, кофе. Почему-то шелка. Корзины плетеные и ящики. Фамилии. Много повторяющихся фамилий — торговал покойный Захар Харитонович с размахом. Но в целом все выглядело безобидно.

С одной стороны — это могла быть улика. С другой — идиоты недолго остаются купцами первой гильдии, значит, Кошкин дураком не был. Выводить в амбарной книге «контрафактный чай, партия третья, продано такому-то» стал бы разве что человек, которому очень хотелось облегчить работу следствию. Записи по темным делишкам либо надежно спрятаны, либо зашифрованы, либо велись так, что никто кроме самого Кошкина не понимал, о чем это. С третьей… дело закрыто два года назад. Кошкин умер в тюрьме, его старший сын погиб во время разбойного нападения, младший где-то на каторге. Постоялец говорил…

Да неважно, что говорил постоялец. Он ревизор — вот пусть ревизиями и занимается. Подделка товаров, насколько мне известно, в компетенцию ревизоров не входит. Если по всему Белокамню до сих пор торгуют контрафактным чаем спустя два года после смерти Кошкина, значит, либо дело было не только в нем, либо сейчас его именем прикрываются. Искать концы — работа полиции. Прежний исправник в отставке, новому копаться в архивах незачем. А самое главное, мне прямо сейчас нужна бумага для записей и расчетов и совершенно некогда строить из себя мисс Марпл.

Научусь читать как следует — внимательно все прочту и там уже буду думать, как поступить.

— Спасибо, тетушка, — сказала я. — Выручила так выручила.

Переверну тетрадь так, чтобы последние страницы стали первыми. И оклею обложку каким-нибудь веселым ситчиком из обрезков. Просто чтобы жирные пятна на обложке не раздражали.

— Вот и пиши, — кивнула тетка. — А мы пока на рынок. Чернил тебе купим по дороге и перьев. Что еще купить?

17.2

Продиктовав тетке список покупок, я попыталась ее предупредить:

— Если слухи о ярмарке не только среди знати разошлись, могут цены задрать.

Тетка фыркнула:

— Дашка, я на рынке торговалась, еще когда ты поперек лавки помещалась. Управлюсь как-нибудь.

Проводив тетку и Парашку, я вернулась в свою комнату. Достала чернильницу и перья. То, которым я до сих пор писала, расщепилось на конце и стало оставлять вместо тонкой линии жирную черту — все равно что пытаться выводить буквы маркером. Получиться-то получится, но каллиграфией это не назовет даже очень добрый человек.

А между прочим, кое-кто даже научил меня затачивать перья. Но пробовать сейчас я действительно не буду, тем более что купить перочинный нож руки так и не дошли. Куплю и очиню когда у меня нервишки шалить перестанут. Перестанут они шалить, как же, когда тут…

Я выругалась — вслух и смачно, пользуясь тем, что слышать меня некому.

Надо будет взять пару мелких монет, дойти до ближайшего дьячка или писаря и все же заплатить за уроки чистописания. Вопрос в том, когда у меня найдется на это время и не забуду ли я к тому моменту, что мне нужно было. И без того от «нужно» и «не помешало бы» голова кругом идет.

Вот, пожалуй, с этого и начнем. Не с разбора визиток и подсчетов, а с того, что в прежнем мире называлось «выгрузкой из головы»: записать все подряд «нужно» и «когда-нибудь», чтобы потом уже разобрать, что горит, что тухнет, а что уже не только протухло, но и мумифицировалось. Главное, не пытаться одновременно вспоминать, планировать и паниковать оттого, что голова всего одна, руки — две, а дел куча.

Легко сказать «записать».

Первое слово далось мне с третьей попытки: никак не удавалось вспомнить, как же выводить ту дурацкую закорючку. Просто удивительно, что недавней безумной ночью я умудрилась написать два довольно длинных и сложных текста, пусть и под диктовку. На адреналине, не иначе.

Через пять слов я решила писать по-русски: в конце концов, я не собираюсь где попало бросать ежедневник, а по совместительству книгу учета и вещдок, чудом не попавший в полицию.

Вышло еще хуже. К местным закорючкам рука хоть немного привыкла благодаря прописям. Кириллицу помнила голова — но не пальцы.

Что так, что этак буквы выходили кривые, неровные и больше походили на следы курицы, которую заставили служить в канцелярии. Так что я старательно посадила кляксу на обрывок русского текста и продолжила упражняться в местной грамоте параллельно с ненормативной лексикой. Второе получалось куда успешнее.

Первой строкой я вывела: «ПЕРЬЯ».

Посмотрела на это убожество и рядом, уже мельче, приписала: «научиться чинить». Иначе убью кого-нибудь не ножом, а кляксами — но записать это у меня уже не хватало сил.

Дальше пошло легче. Нет, буквы красивее не стали, просто я смирилась с их убожеством.

'Визитки;

визиты (принять и нанести);

посылки (распланировать, подготовить, отправить);

мука оптом;

патока — насколько хватит;

яйца;

пряности;

сколько пряников в день, чтобы не сдохнуть;

лукошки оптом;

варежки девкам;

себе тоже;

где принимать гостей;

подарочные наборы — подумать;

печать с белкой заказать'.

Я вывела «постоялец», посмотрела на это слово и тут же зачеркнула.

Дописала рядом: «не думать».

Потом зачеркнула и это. Письменная работа, как выяснилось, не делала меня умнее, а не думать выходило примерно так же хорошо, как писать. Я снова склонилась над бумагой.

В конце концов худо-бедно выгрузить из головы мусор получилось — на целый обоз хватит. Теперь сортировка. Кухня и дом — отдельно. Пряники — отдельно. Посылки и визиты — отдельно. Батюшкина книга — в тот раздел, где будут копиться дела «не трогать, пока не научусь читать как человек». Или в тот, где «когда-нибудь, когда найдется время (никогда)». Постоялец — вообще вон из списка, хотя он, зараза, уже туда пролез.

Я достала стопку карточек, завернутых в носовой платок.

Вчера на ярмарке они казались добычей. Красивой, плотной, пахнущей чужими духами, чужими гостиными и чужой поддержкой. Утром — больше походили на долговые расписки без сумм, сроков и права сказать «простите, я передумала».

На первой карточке