Саймон говорит - Виталий Алексеевич Чижков

– Но летом закат в десять вечера.

– И что?

– А ты на работе!

– Пф-ф-ф.

– Я ходил на ретриты и воркшопы. Выстраивал ворк-лайф баланс. Ловил инсайты у психолога на приеме. Но для чего все это было? Чтобы лучше работать. Поэтому ничего не менялось. По-прежнему мои выходные были, как церковные, три раза в год максимум. А я из человека превратился в микросервис. Это нормальная жизнь? Нет. Если вырываться, то с корнем. Как я.

– А тут что, лучше? – воскликнул я. – Психушка! Что тут есть? Литературные клубы? Конкурсы самодеятельности?

Иванов развел руками.

– Вот и я о том же, Слав! Если ты такой весь проработанный, поймавший дзен – беги отсюда! Тут ничего нет!

– Вся прелесть именно в том, что тут ничего нет. Ничего и не нужно, Семен. Однажды ты до этого додумаешься – и не захочешь уходить. Просто поверь.

– Не, ну сейчас мне объективно нужна помощь с воображаемыми личностями. Но как только подлечу голову – только меня и видели. Уж лучше в тюрьму, но к нормальным людям!

– Ты отсюда никуда не денешься.

– Але! Тут все открыто.

– Тут все закрыто настолько, что даже Самаэль долго пытался вырваться отсюда. А у него нечеловеческий фанатизм. Я вообще думал, что он машина. Но потом он влюбился в Маргулис. И как-то… поостыл. Налепил рядом со зрительным аппаратом нейроюнит с «Регистрами отца Ермолая» – и играл целыми днями. И на свидания бегал в блок буйных. Я когда про побег узнал, не поверил сначала. Но факт есть факт – Самаэль исчез.

– Не думаю, что отсюда трудно сбежать, – задумчиво сказал я. – Тут ни забора, ни решеток, ни камер…

– Камеры есть. Они замурованы в стенах. На нас обкатывают всякие эксперименты. Здесь применяют слепые камеры без объектива – они генерируют вибрационные поля, анализируют все, что в них попадает, и на основе помех строят объемное изображение. Обмениваются данными, создают карту. Они очень продвинутые. Тот же Самаэль, хоть и слепой, а мог многое. А уж эти камеры… каждый вдох твой фиксируют.

– Ну у тебя и воображение, – засмеялся я.

– Я сам настраивал тут сервера. Сотни слепых камер. Ими управляет нейросеть, задеплоенная на хардвере в подвалах Выгорайко.

– Задеплоенная? Нейросеть? На хардвере?

– Ну развернутая.

– А еще понятнее?

– Начала функционировать.

– Нейросеть…

– Программа, имитирующая работу человеческой нейронной системы.

– А хардвер?

– Это оборудование.

– И целиком как будет?

– Программа, имитирующая работу нейронной системы человека, начала функционировать на оборудовании, – послушно продекламировал Слава.

– Ну вот! Разве сложно? Вечно вы, программисты, усложняете все.

К нам наконец-то добрались «Жегловы»: приехали по дорожке, просканировали нас с Ивановым лазерной сеткой и встали в паре метров от песочницы.

– Короче, ты нормальный. Но отсюда не сбежишь, – констатировал паренек. – А то, что на нас испытывают всякое, лишь доказывает, что мы тут более продвинутые, чем горожане. А ты говоришь – психи…

– Но продвинутость не есть разум, Слав.

– После Четвертой революции это одно и то же. Все ради технологий. Ради роботов. Помнишь, когда в городе наконец-то появились пандусы? Всякие подъемники, широкие двери в лифте?

Я вспомнил обледеневшее крыльцо-пандус у подъезда Галкина.

– Ну да: пару лет назад, – ответил я.

– Вот зачем их сделали?

– Вестимо зачем – для инвалидов.

– Для роботов-курьеров их сделали. Все-все для роботов. Они делают деньги, деньги делают новых роботов. В этом круговороте больше нет места людям.

Действительно, государственная программа инклюзивный среды магическим образом совпала с релизом доставщиков.

– Ну, может, ты и прав, – махнул я рукой. – Но я точно не нормальный. Нет никаких трех или больше Сеткиных. Это все мое больное воображение.

– Слушай, Семен. Я – нормальный. Я вижу третьего живого Сеткина перед собой. А раз я нормальный, то и ты, который видел тех же Сеткиных, тоже нормальный. Логично? Массовых галлюцинаций не бывает.

– Логично, – согласился я. – Но это если исходить из того, что ты нормальный. А ты сидишь на грибе посреди двора. Если же ты ненормальный, то и я ненормальный, по твоей же цепочке рассуждений.

Мозг Иванова был как моллюск, оплетающий стратосферу из различных данных цепкими щупальцами. Они отрывали байтики и утаскивали их внутрь воспаленного разума, в котором информация переваривалась в нечто последовательное, рациональное и практичное. Пожалуй, это и называлось инженерным мышлением. Поэтому Иванов спорить не стал, а просто согласно кивнул.

– И все же ты не сумасшедший, – сказал он. – Самаэль – да. Ты – нет. Все сумасшедшие – за забором.

– Здесь же нет заборов, Слав.

– То, что ты их не видишь, не значит, что их нет. Еще как есть. И за ними теперь Самаэль. И другие психи. Галкин, например. Бр-р-р. Вот у кого точно крыша поехала! Неделю назад видел его, в автобусе проезжал. Думал, что он сюда, а он – отсюда. Что он тут забыл?

– Это Демид меня навещал в прошлую среду. Но он вроде адекватный? Коллега твой, пусть и бывший. – Я потянул на себя шланг кальяна, и Иванов уступил мне ручку. Ароматный цитрусовый пар наполнил мои легкие.

– Ну может, конечно. Он ведь ко мне тоже раньше приходил. С ноября прошлого года, если не изменяет память. По первости чуть не каждую неделю. Настырный, наглый. Все расспрашивал про «Харона». И как они с «Марфой» интегрировались из-за бага. Очень уж его интересовал механизм: как в бионическую куклу можно залить данные о человеке.

– Вот урод! Это же прямо по больному! Сочувствую, Слав.

– Именно. Бестактность – первый признак безумца. Вот ты сразу это понял и посочувствовал. Значит, ты тактичный. Значит, вменяемый.

– Уж это точно: я бы о таком не стал спрашивать, зная твою травму.

– Вот-вот. А Демид прямо с ручкой и бумажкой приходил и все аккуратно записывал. В июле только перестал ходить. И больше не появлялся ни разу.

– Странно все это.

– Демид страшно обиделся на Сэма после увольнения. Буквально стал им одержим. Очень много ненависти. Вряд ли Галкин захотел бы навещать тебя тут, будь он уверен, что ты Сэм. Да и вообще, Демид, которого я знал, целыми днями смотрел снафф-видео и зависал на даче. В последний визит ко мне он вздрагивал от каждого шороха и был очень напуган. Вид у Галкина и правда был потрепанный – все лицо в бинтах. Он рассказал, что на днях его чуть не убил робот.

– Да он вообще панически их боится. Если честно, – прошептал я, покосившись на «Жегловых», – я их тоже побаиваюсь.

– А чего их бояться? – громко спросил Иванов. – Роботы – всего лишь роботы. У них даже нет инстинкта выживания. То есть… почему он вообще должен быть? Нет инстинкта размножения. Нет амбиций, жадности. А не это ли драйверы насилия? Вы очеловечиваете роботов и поэтому приписываете им свои пороки. Но машины чисты, как природа. Это не зеркало. Да, вы смотрите и видите свое отражение, но