Саймон говорит - Виталий Алексеевич Чижков

вот. – Восьмой извлек из кармана курточки черную интегральную схему два на два сантиметра и протянул мне. – Мы, шифропанки, ставим не свечи, а микросхемы. Если будешь когда в Храме Природы, то поставь за Дьявола в Материнскую Плату на алтаре.

Схемка была увесистой для своего размера и покалывала пальцы пинами.

– А у тебя есть дети?

– Да. Дочка. Алиса.

– Так классно. У меня, получается, есть племянница. Не представляешь, что это значит для меня! Семья… Слово-то непривычное. А вдруг и твои родители примут меня как родного?!

Я захлопнул дверь перед носом Восьмого.

На интегральной «свече» была какая-то надпись. Очень мелкая, пришлось поднести к лицу, чтобы рассмотреть:

За здравие рабу Божьему Демиду Галкину

Нацепив на голое тело таксиситидрайвмастерку и тапочки, я выбежал из квартиры. Восьмого нигде не было. Я ринулся вниз, но двойник, как и подобает глюку, просто растворился.

На вахте возле кабинета Маргулис сидела газета с заголовком «На озере Новом стартовали работы».

– Проклятое озеро, – прошуршал человек из-за передовицы. – Господи, прости нас, грешных, мы не ведаем, что творим.

– Игорь Евгеньевич? – обратился я.

– Хм?

Офигеть! Его правда так зовут! Откуда я это знаю?

– Игорь Евгеньевич, кто-то сейчас выходил от меня?

– Я дремал, никого не видел. Возвращайтесь в палату, Сеткин!

Я выбежал на улицу.

Она была заполнена всеми, кроме Восьмого.

* * *

М-да.

Видок у меня был тот еще: расстегнутая курточка обнажала волосатую бледную грудь, волосы за пять минут пребывания на улице превратились в сосульки, а зубы лязгали от холода. Я сидел, схваченный ярко-красным мягким креслом в форме руки, из которого уродливыми корнями имбиря торчали мои пережатые трениками ноги, увенчанные тапочками с буквой V.

V – значит Выгорайко.

– А вы умеете переключаться между своими личностями? – спросила Лина и передала мне дымящуюся кружку.

Обжигающий чай разлился по внутренностям. Я шумно вдохнул аромат бергамота и почувствовал, как нос заложило. Выбираться на улицу сразу после душа было плохой идеей. Вот сейчас подхвачу менингит, и с головой станет еще хуже, чем есть.

– Нет, – вздохнул я. – Хотя мне кажется, что сегодня я на мгновение смог взять контроль над одним воображаемым товарищем. Но быстро потерял фокус.

Лина присела в соседнее кресло, тоже в форме кисти, закатала рукава бирюзовой рубашки и потянулась за пухлой записной книжкой, лежащей на массивном дубовом столе, заваленном работами по психиатрии.

– Когда вы последний раз сталкивались с другой личностью?

– Да пять минут назад от меня вышла!

Я как раз выглядывал Восьмого во дворе, когда Лина возникла ниоткуда и поинтересовалась, все ли у меня в порядке. Ничего не было в порядке, поэтому я сейчас и мыл усы в чае в святая святых психушки – в кабинете главврача.

– А сколько у вас всего… эм-м-м… «товарищей»?

Я потер переносицу и поморщился от тупой боли во лбу. Помещение, хоть и было просторным, давило на меня облицованными кирпичом стенами и развешанными тут и там репродукциями Шагала. Тяжелые старомодные шторы бордового цвета закрывали окна, погружая нас в полумрак – мерцающего и тусклого света потолочных ламп не хватало ни на что.

– Ну, во-первых, это я. Семен Сеткин. Затем Сэм. Скорее всего, эта личность основная, потому что окружающие знают именно ее. Даже Саймон – тип неприятный и пошлый, очевидно являющий все самое нехорошее во мне, – обозначал Сэма хостом. Сегодня еще был некий Восьмой. Раньше я его не видел. Он совсем странный. Ну то есть я, наверное, тоже странный. И все тут странные. Но этот… Просто чудак! Он еще упоминал какого-то Седьмого. Я с ним не знаком, но засчитаем. Вот сколько выходит! – Я показал растопыренную пятерню.

Маргулис усиленно чирикала что-то в своей книжке.

– Седьмой – это, наверное, Самаэль, – задумчиво пробормотала Лина и посмотрела мне в глаза. – Что насчет Самаэля?

– Самаэля?

– Да. Ваше альтер эго.

Что-то щелкнуло и отлетело. В руке Маргулис была теперь половинка ручки.

– Первый раз о нем слышу.

Мы погрузились в молчание. Лина нервно скребла ногтями по джинсам. Я шмыгал носом.

Маргулис игриво поправила каре, встала и подошла ко мне. Присела на подлокотник кресла – подушечку торчащего большого пальца – и погладила меня по щеке. Сухие теплые прикосновения. Лучики морщинок играли на ее лице – или, может, это был нервный тик, – а я растекся, ничего не понимал, но губы мои растянулись в улыбке, и я заурчал, будто кот, которому чешут за ухом.

– Куда делся маслянистый блеск твоих глаз? – ласково и как-то грустно спросила Лина. – Куда делись твои длинные кудри? – Она провела ногтем от моего лба к затылку, взъерошив влажные волосы. Ее запястье пахло розами.

– Извините, я не понимаю…

– Где твой гнев?! – воскликнула главврач и схватила меня за подбородок. – Где? Где все, за что я тебя полюбила? Ты же был безумцем! Дикарем! Настоящим!

Пальцы впились мне в щеки. Ну и силища у нее! Того и гляди вырвет мне челюсть!

– Фто фы фепе поффоляете? – возмутился я.

Она отпихнула меня, спрыгнула с красного пальца – и тут же очутилась возле окна.

– Неужели тот случай с Филиппом так тебя надломил, mon cher? – Тихо сказала она самой себе, уставившись в штору. – Но у нас же была просто интрижка. С тобой… Я не думала, что все так получится. Но ты теперь не тот… Совсем не тот.

– Я буду жаловаться, – сказал я, стараясь звучать уверенно. У меня тряслись поджилки. Она совсем сумасшедшая! Кто же знал, что у них тут самоуправление – такие-то альфа-психи в руководстве.

Маргулис ринулась ко мне. Я от неожиданности вжался в кресло.

– Но почему я тебя по-прежнему так жажду, Самаэль? – Лину трясло, ее кисти скрючились, она оскалилась и перешла на крик: – Ответь мне!

Моя голова отшатнулась от быстрой пощечины, чай пролился на брюки.

– Помогите! – вскричал я.

Дверь открылась. В проеме показалась седая голова и очки.

– Игорь, как вас там… Евгеньевич! Помогите! – взмолился я и подался было из кресла, но оно прямо засосало меня.

Звук разбившейся о стену кружки.

– Пошел вон, Геккатов!

Голова с очками скрылась за захлопнувшейся дверью.

Лина насела на меня, вжав в кресло, схватила за голову и притиснула свои губы к моим.

Она покрывала шею быстрыми поцелуями, покусывая. «Ну давай же, Самаэль, просыпайся, mon cher», – бормотала мне в ухо.

Лина рванула на себе рубашку, по полу застучали пуговицы. Схватив меня за волосы, она уткнула мое лицо в запечатанную в белое кружево грудь. Металлический регулятор на лямке бюстгальтера скользнул по щеке, оцарапав. Лина яростно елозила на мне, как стриптизерша, надавливала коленом в мой безжизненный пах. Я морщился и пытался выплюнуть ее светлые волосы, забившиеся в рот.

– Хватит притворяться, что ты чужой, – бубнила, задыхаясь, Лина. – Что меня – нас – нет. Твой фарс не нужен. Нужно иное.