Саймон говорит - Виталий Алексеевич Чижков

– Заместитель главного врача тут. Неужели не знаешь? Сидит внизу, на вахте. Седоватый, в очках. Ну, с газетой.

За полторы недели я не то что не узнал имени врача, сторожащего кабинет Маргулис, но даже не увидел лица. Он сидел сутками напролет, закинув ноги на стол, и читал газету. Если бы заголовки статей не менялись каждый день, я подумал бы, что это памятник.

– В общем, Игорь Евгеньевич любезно проводил меня в твою палат… квартиру. Квартиру, вот.

– Я не об этом. Ты здесь потому, что я начинаю чувствовать вину за смерть Жанны. Но принять не могу. Поэтому мое сознание явило тебя. Ты как бы эгрегор моего чувства вины!

Двойник погладил меня по голове.

– А ты совсем блаженный, да? – пробормотал он.

Двойник был навязчив, как цыганка: говорил быстро, пристально смотрел в глаза, прикасался. Это работало: от поглаживания по голове мой гнев вдруг как-то поутих.

– Зачем ты пришел? – спросил я.

А поговорю с ним! Возможно, он прав: с кем мне еще поговорить, как не с собой? Но сегодня же попрошу Маргулис удвоить дозу. А то в следующий раз вместо доппельгангера придет чупакабра, и я вообще рехнусь. Бывает некуда поехать в отпуск, но куда поехать крышей – всегда найдется, какие бы там белочки в голове ни бегали.

Он снова сел на кровать и жестом показал на местечко рядом.

– Присаживайся, Сэм, – сказал он.

– В смысле – «Сэм»?! – воскликнул я. – Почему ты меня так называешь?

– Эм-м-м… Разве ты себя не так называешь?

– Нет! Я Семен!

– Подожди, я читал твои дневники. Ты писал, что Semen – это «сперма» по-английски. И тебя как-то засмеяли британские коллеги по квантовым вычислениям. С тех пор ты подписываешься Sam и в мирской жизни тоже так себя величаешь. Верно?

– Откуда у тебя мои дневники… так! Ты тогда кто?

– Прости, пожалуйста, где моя вежливость. – Двойник протянул мне руку. – Я отец Восьмой. В миру Аркадий. Твой брат.

Руку ему я пожимать не стал. Общаться с глюками еще туда-сюда, но ручкаться – уже клиника.

– Отец? Брат? Восьмой Аркадий, ты меня запутал!

– Да брат я, – сказал он. – Просто брат.

– Брат во Христе или что? – съерничал я.

– Вовсе нет! Обычный, биологический. Близнец, родной, однояйцевый.

– Родной однояйцевый близнец, – повторил я. – Как Зита и Гита?

– Пожалуй. Да ты присаживайся, расскажу все по порядку. Я понимаю, что это все неожиданно. Вряд ли тебе доводилось сталкиваться с собственным близнецом.

Он рассмеялся, а мне захотелось огреть его «Солипсизмом».

Я присел рядом на краешек кровати.

– Родители отказались от меня сразу после рождения, – посерьезнел глюк. – Я вырос в детдоме, никто меня не усыновил. Лишь после совершеннолетия я узнал, что у меня есть брат-близнец. В метриках ЗАГСа увидел.

Меня будто молнией ударило. Сознание выскребло из моей головы одну из самых неприятных мыслей и бросило в лицо. О том, что был усыновлен, я сам узнал недавно, уже после смерти родителей, когда решал вопросы с наследством.

– Я не вру, – продолжил глюк. Он протянул мне два паспорта. Старых, бумажных. Я открыл первый. Рожица двадцатилетнего меня смотрела из него устало и грустно. Это был мой паспорт с точностью до цифры. Второй документ совпадал с первым только фотографией и датой рождения. – Там, где я сейчас обитаю, эти бумажки под запретом. Но специально для тебя я отыскал.

– Аркадий Александрович Налл, – прочел я имя на первой странице. – Двухтысячного года рождения. Прикольная фамилия.

– Это отсутствие фамилии. Null – так в базе данных было.

– Так, значит, ты Аркадий.

– Это мое мирское имя. Называй меня Восьмой, пожалуйста.

– Договорились. А ты меня называй Семен тогда.

Я извлек из-под кровати Dr. Koffer. В нем лежал мой паспорт. И так я сидел с тремя книжечками в руках, смотрел на них, а весь мир медленно кружился вокруг меня, распадаясь. Как никогда прежде я ощущал себя лишь облаком из частиц, на огромной скорости мчащимся сквозь вселенную на огромном геоиде.

– История моя до боли неинтересна, – завел Восьмой. – Тем печальнее, что ужасные события, постигшие меня в твоем городе, стали самыми яркими в моей жизни.

Я сконцентрировался в попытке заставить двойника заткнуться: почему-то мне показалось, что происходящим можно управлять силой воли, как в осознанном сновидении. Вид у меня, должно быть, был глуповатый: я пялился на визитера, выпучив глаза, затаив от натуги дыхание, чувствуя, как на лбу выскочила и пульсирует жилка.

И двойник замолчал. Перелистал «Солипсизм» и громко захлопнул. Я вздрогнул и потерял фокус. Пробормотав: «Ух, забористая штука!» – доппельгангер аккуратно положил книгу на подушку, и из него вновь полилось:

– Никто не просил, но я расскажу. Развлеку, ведь твой досуг в этой обители кутежа и оптимизма вряд ли можно назвать наполненным смысла… – Глюк осклабился. – Не против?

Выслушивать галлюцинацию, которая бает невыдуманные истории, о которых нельзя молчать?

– Ты голос в моей голове, – пожал плечами я. – Не то чтобы желанный. Но выслушать тебя в надежде на терапевтический эффект, мне кажется, будет проще, чем препятствовать. Так что валяй, что уж.

– Ой, – махнул рукой Восьмой, – все мы голоса друг у друга в голове. Каждая мысль – вырванная из контекста в определенный момент твоей жизни чья-то фраза, которую ты прокручиваешь и воспроизводишь по поводу и без. Каждый из нас есть просто какофония чужих голосов.

Двойник взгромоздился на кровать с ногами, сев по-турецки, и продолжил:

– Если честно, тебя я никогда и не искал. И даже не хотел найти. Что я действительно искал – чем заткнуть огромную дыру внутри. Сначала это были всевозможные религиозные течения. Потом – алкоголь. Потом – все вместе. Именно эта комбинация дала мне наполненность на долгие годы. Очень долгие. На последние лет пятнадцать.

– Ты все это время жил в Твери? Мы же там родились?

Может, в родном городе у меня остался какой-то незакрытый гештальт? Вряд ли: приемные родители увезли меня сюда почти сразу. Мне года два было. Но мало ли…

– Нет. Из Твери я уехал, как только меня выпустили из интерната. Был очередной, один из многих, переходный период в жизни страны. Мечи давно перековали на орала, орала перековывали на роботов. На социальную нагрузку в виде сирот денег не хватило: казенная квартира и пособие исчезли в недрах бюрократических аппаратов, чьи шестерни будут помощнее, чем у иного коленвала.

– А где же ты жил? Неужели тут?

– Я скитался по всей России. Вообще-то, в цифровом мире сложно быть бродягой. Но я сдюжил. Спасибо монастырям, приютам, общественным инициативам и сердобольным горожанам. Ни разу в жизни я не работал, но всегда был навеселе и бил челом перед богами – каждый раз перед разными. Для бомжа я был слишком авантюрен и амбициозен, для работы – себялюбив и ленив отчасти. Посему и любил религию.