Саймон говорит - Виталий Алексеевич Чижков

валявшийся на земле, напоминал, что мир вокруг не запечатлен на старую кинопленку. Я пнул обломок и вскрикнул: он намертво примерз. А «Портянка-8», кусок особой резины, наматывающийся на ногу и принимающий максимально эргономичную форму, хоть и грел, и вентилировал, и пружинил, все же был слишком мягким, чтобы спасти от боли.

Отковыряв чертов кусок кирпича от поверхности, я запустил его в речку.

Бульк!

Из груди вырвался оргазмический стон. Когда я покинул шумоподавляющие стены квартиры и пришел сюда, я хотел услышать хоть какой-то акцентированный звук. Но и здесь гул шоссе и бурление реки сливались в сплошной белый шум, ничем от тишины не отличавшийся. Поэтому бульк был событием дня.

Я зашел за дом и побежал от реки вдоль шоссе. Между потоком машин и домами тянулась белая полоса метров пяти шириной, на которой с утра еще не успело нарисоваться ни одной тропинки. Вот по этой пелене я и бежал. Ну как – бежал… Скорее, резво перебирал ногами, глотая прохладный воздух надвигающейся зимы, ощущая покалывание в боку и боль в коленях. Но оно того стоило, ведь теперь я слышал звуки: неровный стук своего сердца и шарканье спецобуви по снежному порошку.

Примерно через километр шоссе завернуло направо, очерчивая наш квартал. Никаких пешеходных переходов, поэтому пришлось тоже свернуть. Дома вдоль дороги были одинаковыми. Наверное, кто-то выделил один-единственный – вероятно, мой, – нажал контрл цэ…

– А потом контрл вэ, контрл вэ, контрл вэ, контрл вэ, – говорил я себе под каждый шаг, – контрл вэ, контрл вэ, контрл вэ…

Тут все было очень монотонно. Монотонность – это отсутствие разнообразия. Как тишина – отсутствие звука, нищета – отсутствие денег, глупость – отсутствие цепкого пытливого разума. Как Елдунов – отсутствие компетенций и всего человеческого. Так отсутствие чего-либо есть пустота. Лишь оказавшись в Выгорайко, я заметил, что мы живем в мире эвфемизмов пустоты.

Вдруг все, что наполняло меня, исчезло. Интернет. Работа. Отношения. Быт. Отцовство. Новости не крутили. Я тоже теперь был обозначением пустоты. Потому-то и решил сегодня начать день с пробежки. В больнице мне выдали черную спортивную форму, похожую на гидрокостюм. Не знаю, из какой разновидности теквира она была сделана, но по ощущениям – из изоленты. Костюм покрывал все тело, даже голова была в тесном капюшоне.

Свою функцию форма выполняла: я пробежал какое-то нереальное для себя расстояние – встроенный в перчатки дисплей показывал уже почти полтора километра. При этом я обливался потом, но был сух. Дышал, как кашалот, но был жив! А мышцы хоть и жгло огнем, но они все еще сокращались – пусть и очевидно было, что львиную долю работы берут на себя вшитые в ткань пластиковые прутики вдоль конечностей.

На дисплее было два километра, когда передо мной возникло поваленное толстое дерево, вокруг которого суетились мужчины в спецовках с надписью «Спецсоцстройрем»[13] на спине. Они расчленяли павшего атланта бензопилами и закидывали куски в «шишигу». Позволив шоссе дальше бежать без меня, я свернул направо, во дворы.

Звуки шоссе стихли.

Резь в боку стала нестерпимой, и я перешел на шаг. Дышать было трудно, поэтому я достал из нагрудного кармашка самокрутку и зажигалку. Голова и так кружилась от моего маленького физкультурного экспромта, а от первой за сегодня затяжки я вовсе чуть не рухнул. Все вокруг было как в тумане. Походкой человека, которому приспичило по-большому, я брел по асфальтовой дорожке мимо подметавших ее дворников.

Во дворах гуляли люди. Мужчины и женщины разных возрастов медленно ходили по грязным тропинкам, качались на качелях, кучковались в деревянных беседках. Гулявшие напоминали неигровых персонажей, управляемых компьютером.

Тут не было детей. Не было роботов. Не было животных.

А на каждом подъезде красовалась бордовая табличка с золотистыми буквами.

Стало быть, это не просто дома, а корпуса с другими психами!

Весь квартал был одной большой психбольницей для преступников! Она так походила на обычный жилой район, отличаясь лишь едва заметными деталями. Например, я никогда не обращал внимания на камеры, когда жил у себя на Касперски. Думал, их вообще почти нет. Ну одна-две. Но только сейчас понял, сколько их было – на контрасте с их полным отсутствием здесь. Сотни, а то и тысячи!

Во дворах повсюду велись какие-то работы. Поваленные деревья, разорванные провода, раскопанные трубы. Везде суетились ремонтники в серых спецовках. Из одной и той же организации: «Спецсоцстройрем». Наверное, подрядчик, отвечающий за местную инфраструктуру. Удивительно, что тут так много всяких аварий – раз дома новые, то и весь район новый? Тем не менее то тут, то там попадалась заградительная лента, за которой сновали работники с разным инструментом.

Еще тут встречались курьеры, как в былые времена, – люди на велосипедах, с большими квадратными коробами за плечами. Через местную локальную сеть можно было заказывать еду. Бесплатно. Я пока ни разу не заказывал, потому что и в столовке кормили отлично. Оладьи, шашлык, мой любимый оливье…

Живот свело от голода. Я окинул квартал, насколько хватало взгляда, и заметил двухэтажное кубическое здание, похожее на детский сад. Но это не мог быть детский сад, в таком-то месте. Поэтому я направился к нему в надежде, что там можно чем-то поживиться. Мало ли… бесплатный продуктовый. Почему нет?

Но это была библиотека. Самая обычная, с табличкой:

Центральная районная библиотека имени В. В. Ерофеева при психиатрической больнице специализированного типа с интенсивным наблюдением имени Н. Е. Выгорайко при Управлении Федеральной службы исполнения наказаний

Одной этой табличкой можно было утолить голод читательский.

* * *

Провизии тут не было. Обычная библиотека, как все остальные библиотеки в мире: невыразительная дама в очках за Г-образной стойкой да уходящая в перспективу шеренга книжных шкафов.

Как под гипнозом я брал с полок книгу за книгой, открывал, читал пару предложений и аккуратно ставил обратно.

Чапек, Чейз, Чехов…

Кожа под костюмом неимоверно чесалась, в глазах рябило, я то и дело шмыгал носом. В животе разливалась приторная теплота. Странная смесь стыда, досады и неловкости отдавалась тяжестью под ложечкой, кислой сладостью на нёбе.

Я всегда крестился, когда проходил мимо церкви, но Библию впервые подержал в руках в подъезде Демида, когда она прилетела мне в голову. Я прочел Шаламова, и мне понравилось. Пару месяцев назад осилил тонкую книгу про стендап – или этого не было? Больше за последние годы я ничего не читал. Ни Карла Маркса, ни Маркса Галкина. Хотя последний давал мне каждую свою рукопись. Выждав время, я хвалил ее, так ни разу и не открыв.

Меня обошла вся русская и зарубежная классика, оставшись в голове лишь школьным списком литературы. Современники? Мимо. Умные нехудожественные книжки – за ними. Даже