Саймон говорит - Виталий Алексеевич Чижков

Демид не обманул: «Ферзя» действительно закрыли год назад. «Я» много кляузничал – видимо, графомания проявлялась и здесь. Галкин и Жигулин пали жертвами моих доносов. Михалыча, кстати, не уволили: я пожаловался, что тот играет в шахматы в рабочее время, – и его сослали в отдел модерации контента. Щеки пламенели каждый раз, когда я читал об этом.

ГосПАПИКоконтроль после очередной кляузы положил лицами в пол всю кафедру суперкомпьютеров и квантовых вычислений, изъял все ПАПИКи и посадил Елдунова. А я возглавил большой проект, не связанный с разгоном зажигалок. Какая-то секретная супервычислительная диковина, мощная, как утренний стояк. О ней мало писалось в дневнике, да я и не понял бы.

Бесконечная погоня за лучшей версией себя вынуждала Сэма жонглировать кинжалами. С одной стороны, он методично выдерживал баланс личной и профессиональной жизни, работал с девяти до шести, а оставшееся время посвящал семье и хобби. Среди увлечений не было стендапа, зато была реставрация ретроавтомобилей, изматывающие тренировки в качалке и встречи с наставниками.

С другой стороны, работа на кафедре была стрессовой и сложной. Сеткин пичкал себя днем ноотропами, чтобы разогнать мозг, а вечером – нейролептиками, чтобы его успокоить и поспать. Ночами, впрочем, спать было некогда: Сеткин наедался виагры и неистово сношал Жанну – секс-коуч посоветовал именно так решать проблемы в отношениях. И это работало: они – то есть мы – с Жанной жили без ссор. Куда-то постоянно путешествовали, наняли гувернантку и репетиторов для Алисы, строили дом для переезда.

При всем этом Сэм умудрялся еще заводить интрижки. Одной из них была посвящена запись:

Дорогой дневник, сегодня я бросил Z. Два года эмоциональных качелей. Я так больше не могу. Она очень эффектная. Но внутри пустота. Вакуум, который затягивает мужчин. Это веселая женщина-праздник без проблем, которая готова ко всему – сексу, приключениям. Знает, чего хочет. Но при этом она невыносимо инфантильна. С ней понимаешь, откуда у нее столько ресурса – от бывших и нынешних ухажеров. Это такая боль.

От такой насыщенной жизни, очевидно, Сэм и чокнулся.

То есть я. Я чокнулся.

Маргулис была права. Из-за накопительного эффекта биохакинга и перегрузок я выгорел, и случилось то, что случилось. Косвенно это подтверждали записи дневника за последний месяц, наполненные тревогой: Сэму стало казаться, что за ним кто-то следит. А один раз, на площади Павла Дурова, в очереди за шаурмой ему даже померещился собственный двойник – об этом гласила заметка за тринадцатое октября.

Главврач навещала меня каждый день. Была очень мила и участлива. Передала последние новости: Алиса живет теперь у бабушки с дедушкой. Ей плохо, но она справится. С ней работают психологи. Нормальные, а не из моей свиты коучей – селф-хелперов. Мои родители связывались с Маргулис, интересовались сыночкиной кукухой. Элина Натановна решила, что сейчас не нужно с ними встречаться, чтобы стабилизировать мое состояние. И ограничила посещения близких до раза в месяц – в ноябре лимит был уже исчерпан Галкиным.

– Лина… То есть Элина Натановна, сколько я тут пробуду?

– Пока не вылечитесь.

– А когда это произойдет?

– У всех по-разному. А что, в тюрьму хочется?

– Нет!

– Ну и лечитесь себе тогда. У вас хорошая динамика.

И ушла, вновь забыв «Колымские рассказы».

Хоть дом, в котором находилась моя однокомнатная квартира-палата, внешне и напоминал хрущевку, это было не так – я обитал в новостройке. Потому что только в них была такая звенящая тишина. Вместо металлического каркаса бетонные панели заполнялись твердеющим под нагрузкой гелем с демпфирующими свойствами. И если обычная хрущевка была клеткой Фарадея, обложенной бетоном, то внутри моих стен скрывалась герметичная полимерная камера, съедающая все звуки. Проходи в соседней комнате рок-концерт, я бы не услышал его.

Массивная резиновая прокладка удерживала в стене толстенный и многослойный стеклопакет. Ни створок, ни ручек, ни форточки – ни открыть, ни приоткрыть, ни проветрить. Стекло было ударопрочным и, как и стены, с абсолютной звукоизоляцией: оживленный, не прекращающийся ни днем, ни ночью поток машин за окном спальни я наблюдал будто в немом кино.

Вот в таком беззвучии, лишь под биение сердца я сидел сейчас и грыз колпачок. Наконец сделал росчерк в блокноте:

Дорогой дневник, сегодня я Семен.

По-моему, для первого раза вышло содержательно.

* * *

24 ноября, 14:40

В детстве, когда в кошмаре понимал, что это лишь сон, нужно было зажмуриться изо всех сил: до боли сомкнуть веки, а затем разомкнуть.

И проснешься.

– Жанна… – простонал я.

Я лежал на комке влажной простыни. В груди грохотало так, будто под ребрами устроил разминку баскетбольный ЦСКА. Тело сочилось липким холодом.

Вторую ночь подряд мне снился кошмар про то, как я расправляюсь с любовью всей моей жизни. Наверное, личность Сэма возвращалась в мое сознание. Воспоминания разблокировались, и, если верить Маргулис, шок скоро отпустит. Я начну страдать так, «как не заставит санитар с электрошокером и дубинкой». Вся надежда на таблетки, которые укутывают мой разум в мягкое одеяло.

По оконному стеклу бежали капли, за ним мельтешил мокрый снег. Вуаль непогоды приглушала световые ореолы всегда включенных фонарей эстакады. От окна разливался полусвет обыденной осенней серости.

Настольные часы показывали без двадцати три, но веры им не было. Стрелки и цифры в Выгорайко тоже были сумасшедшими. Врали, показывая всегда разное время. Даже мобильник постоянно сбрасывал дату.

Меня разломала страшная лень. Настолько сильная, что я никак не мог собрать себя по кусочкам, чтобы спуститься на первый этаж, к шведскому столу, элитарно позавтракать в обед. Да что там – я был не в ресурсе просто встать и дойти до столика напротив кровати, на котором лежал наполовину прочитанный Шаламов. Надо будет вернуть Лине ее книгу.

Чтобы изменить хоть что-то в своей жизни, я повернулся спиной к окну. Стало чуть легче. Интернет тут не работал, но через шлюз в локальной сети я смог затянуть на телефон электронную версию «Колымских рассказов». И с упоением погрузился в белые буковки на черном фоне. Когда читаешь про Севвостлаг, Выгорайко уже не кажется кошмарным местом. И в этом есть свой особый уют.

Страшный сон никак не шел из головы. Я постоянно отвлекался от чтения и долго разглядывал дверь, теряясь в мыслях. В очередной раз, отлепив взор от двери, я вернул его в текст – и вскрикнул.

В экране отражался мужской силуэт возле окна.

Я свалился с кровати, обернулся и… Стало еще страшнее: незнакомец был не в моей комнате. Он был снаружи. За окном. За окном четвертого этажа.

Отсеченное по пояс оконным проемом мощное тело прижимало пятерню к стеклу,