Саймон говорит - Виталий Алексеевич Чижков

И вот сейчас на меня с укоризной смотрели блеклые корешки бумажной продукции, нависая с полок грузной грозной массой. Все эти знакомые откуда-то названия потоком хлынули в мою душу. Каждое кричало о пропавшем времени и моей беспросветной неотесанности.

Я начал задыхаться, сердце колотилось. По лбу тек холодный пот, смачивал брови и застилал глаза. Даже теквирный капюшон не спасал. Трясущимися руками, повинуясь непонятному порыву, я схватил какую-то толстую книгу без опознавательных знаков. Это не помогло. В горле будто застрял ком глины. Я закашлялся, стиснув черный переплет черными перчатками так, что боль пронзила пальцы.

И ринулся вон из библиотеки, прихватив целлюлозный кирпич с собой.

Метров через двести я задохнулся и упал без сил, выронив книгу на асфальт. Я озвучивал каждый вдох утробным воем.

Чертова пустота. Я вдруг осознал ее природу.

Пустота есть вакуум. А вакуум втягивает внутрь себя. Так низкое давление внутри и обычное снаружи пытаются уравновесить друг друга. Вот почему пустой внутри человек всегда пытается кого-то поддеть или обесценить: он компенсирует свою пустоту наполненностью других, пытаясь вобрать в себя эмоции, осмысленность, жизнь.

В библиотеке мой внутренний вакуум, как Шанг Цунг[14], попытался всосать в себя все кладбище информации, осевшей типографскими красками на бумажных поверхностях. Поглотить все это корпение над тетрадями, блокнотами, скрип ручек по бумаге, клацанье по кнопкам ноутбуков, стук печатных машинок – чтобы перекричать ими тишину. Поместить в мозг мегабайты информации про разных персонажей, лишь бы вымарать из реальной жизни главного протагониста – меня.

Я заставил себя встать, поднять книгу. Глубокий вдох прохлады вернул мне самообладание, и я побежал. Точнее, начал передвигать непослушные забившиеся ноги вперед. На дисплее светилось три километра, когда я добрел до реки и повернул направо, в сторону дома, замыкая квадрат своего маршрута.

Прошел километр вдоль берега за двенадцать минут и почти успокоился. Дышать стало как-то легче, согрелся.

По приходе сразу завернул в столовку. Борщ, пельмени, пирожок и одиночество. Успокоился еще чуть. Жить стало лучше, почти сносно.

Когда я переступил порог квартирки, на меня напала страшная лень – мой домашний питомец. Не снимая костюма и «Портянок», я рухнул на кровать кверху пузом и открыл свою добычу.

«Солипсизм».

Ни автора, ни года выпуска, ни издательства, ни аннотации – ничего. Только название могильным жирным шрифтом. А следом, без введения, тысяча с лишним пожелтевших страниц текста без иллюстраций и схем.

Скука. Но забить голову пойдет.

Спустя минут двадцать неспешного чтения талмуд упал из рук мне на лицо. Все книжки в моей вселенной дерутся.

Нещадно морил сон. Чтение мне не нравилось. Точнее, я ничего не понимал. Настолько, что немного зауважал гуманитариев.

Солипсизм оказался страннее, чем квантовая механика.

Начиналась книга с того, что мы, оказывается, ничего не знаем по-настоящему о других людях. Не понимаем их мысли, чувства, эмоции. Мы знаем только свои мысли, чувства, эмоции – а значит, лишь по аналогии с собственным опытом делаем выводы о чужих. Потому что нет другого достоверного источника данных.

Что ж, это сомнений не вызвало.

Дальше шли отдаленно знакомые тезисы. «Мыслю, следовательно существую» и «сознание определяет бытие». Заканчивалось все неожиданным выводом: никакой объективной реальности нет. Все, что я чувствую, – иллюзия. Все вокруг – плод сознания, проекция разума. И воспоминания могут быть игрой воображения.

А на самом деле я один во вселенной.

Это так отозвалось во мне, что я аж вспотел. Мне ли не знать про трюки разума! Да я здесь только и делаю, что заставляю себя свыкнуться с мыслью: в мире только один-единственный Семен Сеткин, а двойники просто мерещатся! А если использовать математическую индукцию и решить, что я вообще один-единственный человек?

Было в этой чуши что-то одновременно рациональное и иррациональное. Такая идеология кота Шрёдингера. Ведь если даже хитрые электроны в эксперименте с двумя щелями ведут себя то как волны, то как частицы, в зависимости от того, смотрит кто-то на них или нет, почему тогда и целому миру не быть абсолютно субъективным?

В висках заломило от постижения философии. Книга свалилась на пол. Я застонал.

Неужели и впрямь вне нашего сознания нет никакой объективной реальности? По книге даже пространство и время были только частью моего внутреннего ментального опыта. Эй! А что я тогда изучаю всю свою жизнь? Хотя… ведь недавно же из-за таяния льда скорость вращения Земли опять поменялась. А она была самым стабильным способом засечь мировое время. И пришлось это мировое время пересчитывать. Не знаю деталей, но Галкин тогда матерился – программистам пришлось изрядно перетряхнуть свои серверные приложения…

Твердая почва науки, на которой всегда стоял физик Сеткин (сейчас на ней стояла кровать, на которой физик Сеткин лежал), уходила из-под ног. Потолок комнаты поплыл перед глазами, являя отсутствие измеримых величин.

Я зажмурился.

– Подожди, – сказал я сам себе. – А как же этика? Ведь если окружающие люди не существуют на самом деле, то их можно спокойно убивать? И никакой ответственности не будет тогда? Это же очень тонкая черта, за которую опасно переступать!

Вопросы этики всегда меня заземляли.

Я открыл глаза. Потолок остановился. Сжимающий спазмом обод вокруг головы немного ослаб.

– Солипсист как-то решил устроить вечеринку солипсистов. Но никто не пришел.

Шутка рассмешила меня до слез.

Я сел на кровати и поднял книгу.

– Нет уж, товарищ солипсизм, вашей идеологии место в сумасшедшем доме! – Я погрозил пальцем. – Сознание, конечно, определяет бытие. Но если бытие такое, каким я его наблюдаю, – с таксистами-стоматологами и кошмарами про Гаев Фоксов, – сознание у меня, надо признать, ни к черту. И в том, что я здесь, есть определенный порядок.

Будь моя воля, я бы правда вообразил мир получше. И старался бы сделать его реальностью. Но что-то подсказывало: как-то так в моей жизни и появились коучи, селф-хелп и недостижимые планки, которые привели меня сюда.

Положив книгу на подушку, я начал массировать голову кончиками пальцев. Боль еще ощущалась. Но именно она родила единственно верное понимание: я не знаю почти ничего, поэтому буду полагаться просто на то, что знаю. На простейшее и частное. На факты.

Например, на то, что бегать полезно для здоровья, а читать полезно для мозгов.

Потому что мне нужно как-то заполнить вакуум внутри.

Лишь бы из снов не проползли воспоминания об убийстве, совершенном мною.

Лишь бы не появилась удушающая мысль, что, какие бы у нас с Жанной ни были отношения, споры, конфликты, все можно было решить. Все решаемо! Кроме того, что Жанны больше нет.

Лишь бы не было стыдно за то, что сейчас не стыдно ни капельки.