Саймон говорит - Виталий Алексеевич Чижков

class="p1">Как не было ни капельки грустно в тот вечер, когда позвонил бездушный робот и металлическим голосом сказал, что мои родители погибли в автокатастрофе под Питером. Этого на самом деле не было. Это тоже плод фантазии. Родители-то живы, это я умер для них после своего греха. Но случись автокатастрофа взаправду, где гарантии, что я не повел бы себя как бесчувственная скотина?

«Своего греха». Спокойненько так называю это, оттопырив мизинчик. А вообще-то я жену убил! Варварски.

Наконец, я боялся, что в звенящей пустоте моего разума возникнет Алиса. Тоска по дочери свела бы меня с последнего оставшегося ума. Если и есть у мужчины самый-самый большой страх – это страх разочаровать свою дочь.

Я погладил книгу по черному переплету.

Уж пусть лучше меня наполняет философия. Ну не солипсизм, ладно. Он слишком мрачен. Возьму Гегеля. Говорят, нормальный мужик. Или Ницше! Рисовать начну. Бегать продолжу. Да мало ли всего интересного! Это должно помочь. Это работает.

По крайней мере, сегодня я не думал о вчерашней галлюцинации с висящим за окном Саймоном, который просил помощи с перемещениями во времени. Да и вообще не пускал мысли о двойниках в свою пустоту.

– Ты, Семен, молодец, – похвалил я себя.

На полу заметил листок бумаги с ладонь. Поднял.

Это была библиотечная карточка учета. Выпала из книги. «Солипсизм» в стенах Выгорайко пользовался популярностью: даты и подписи покрывали листок так плотно, как татуировки покрывают тело якудзы. Я гипнотизировал бумажку, будто на ней было что-то важное.

И оно там было.

Комната снова поплыла перед глазами. Сначала я не понял, почему по телу бегают мурашки и так сильно дрожат руки. Списал на тренировку.

И лишь потом до меня дошло то, от чего усы встали дыбом.

Последняя отметка в карточке была датирована прошлым месяцем.

Рядом с ней стояла моя подпись.

* * *

Из отражения на меня смотрело почти белое лицо. Точнее, лица: от центра зеркала расползались глубокие трещины, разделявшие его на шесть одинаковых, как каморы пистолетного барабана, осколков. Мешки под нижними веками, подернутые красной сеточкой глаза с липкими уголками, дрожащие приоткрытые губы. Я зачерпнул пригоршню ледяной воды из-под крана, отпил несколько глотков, а остатки плеснул на волосы. Струйки побежали по лицу и по обнаженному телу, кожу тут же покрыли мурашки.

Пять минут назад я вышел из горячего душа, укутанный в толстое махровое полотенце. Хоть меня и тревожили странные подписи на библиотечной бумажке, настроение было хорошим.

В спальне возле окна спиной ко мне стоял мужчина. По белой рубашке я принял его за врача, потом, оценив атлетичную фигуру, – за санитара. Еще на нем были темно-синие вельветовые брюки и такой же жилет. Слишком нарядная одежда для местных медиков.

Гость обернулся. Взгляд серо-стальных глаз прожег меня насквозь.

Я что-то пробубнил под нос – и убежал обратно в ванную. И вот сейчас, склонившись над умывальником, подставив голову холодной струе, до боли растирал лицо.

А за дверью меня караулил Сэм собственной персоной! Более живой, чем я мог ожидать.

Ах да, вот что я пробубнил ему: «Здрасьте». И он мне, кажется, тоже успел ответить: «Здрасьте». Довольный еще такой стоял, с ухмылкой. Труп-то его, если честно, так и не нашли…

Но если уж быть совсем откровенным, то трупа и не было – это же мое воображение создало гибель Сэма?

Лица в зеркале остались бледными, да еще пошли какими-то красными пятнами, видимо от холодной воды и растирания. Кое-как утершись, я продышался, натянул для солидности спортивные портки и вернулся в комнату в надежде, что наваждение исчезло.

Умывание не помогло: Сэмми бесцеремонно восседал на моей кровати. Закатанные по локоть рукава рубашки обнажали загорелые мощные руки, украшенные множеством браслетов из металла и кожи. Двойник лениво листал «Солипсизм», едва заметно шевеля губами, и то и дело взъерошивал густые черные волосы.

– Здрасьте. – А что я мог еще сказать?

Сэм едва заметно вздрогнул и перевел взгляд на меня, поправил черный галстук.

– Здравствуй, брат, – ответил он, одарив меня белоснежной улыбкой.

Я сложил руки на груди и, нахмурившись, исподлобья смотрел на визитера. Его физиономия выражала смесь радушия, самодовольства и уверенности. Хотелось стукнуть этого франта. И дело не в том, что он был проявлением болезни, пакостной галлюцинацией. Он являл мне улучшенную версию меня. Оказывается, стоило немного похудеть, поработать над зубами, волосами и кожей, стильно одеться – и я был бы даже симпатичным. От этой завистливой мысли ноздри мои раздувались, как паруса, а губы сжались до боли.

Он поднялся с кровати и сказал:

– Прости, что как снег на голову.

Ничего: не ты первый, не ты последний. Спасибо, что не левитируешь за окном.

– Мне искренне жаль, что знакомимся с тобой при таких обстоятельствах. – Сэм покрутил пальцем у виска и сочувственно нахмурился. Глаза его стали влажными.

– Вообще-то, мы знакомы, – выдавил я. – Шапочно.

Имел честь видеть вас, когда вы трахали мою жену.

– Значит, ты все-таки заметил меня тогда, у ларька с шаурмой на площади Павла Дурова? Я ведь наблюдал за тобой. Долгое время. Кто знает, наберись я смелости раньше с тобой поговорить, может, ты и не взял бы грех на душу. Прости меня, пожалуйста.

Он сделал пару шагов в мою сторону и раскинул руки, чтобы заключить в объятия. Но я отстранился.

– Вокруг одно большое ток-шоу, а мы в нем ведущие, – сказал Сэм. – Люди только и говорят о себе да о себе. Нам остается только поддакивать: «Ага-ага, точно». Говорить: «Ты все правильно сделал». Говорить: «Они все уроды, ты – молодец». А нас? Кто нас выслушает? Безразличие. Безразличие других есть игрушка дьявола. Через застрявшие в нас слова он искушает.

Двойник моргнул и запустил две мокрые дорожки по щекам.

Какой ты чувствительный мальчик, Сэмми.

– Тебе, наверное, так одиноко тут? – спросил он.

– Я заполняю пространство вокруг собственной жизнью. Кому одиночество, но как по мне – свобода.

– Вот это ты молодец! Ну молодец! – Сэм похлопал меня по плечу. Пошлепал, точнее, потому что плечо было голым и еще не высохло. – Рад, что ты с миром в душе принимаешь свое заточение здесь. Но в любом случае знай: теперь у тебя есть я!

– Вообще-то, именно потому, что у меня есть ты, меня в Выгорайко-то и определили.

– А вот это неправда. Неправда. Заточили тебя за убийство рабы Божьей Сеткиной. – Губы Сэма задрожали. – Эх, горе мне, горе. Эх, не уберег…

– Так, ну все! – прервал я этот плач Ярославны. – Кажется, я догадываюсь, как ты здесь оказался.

– Тут секрета нет. Я просто представился твоим адвокатом. И Игорь Евгеньевич…

– Какой еще Игорь Евгеньевич? – Моему мозгу от обилия информации становилось тесно в голове, и он пытался проломиться