Чужая траектория - Андрей Северцев

уже привезли готовым. Аркадий смотрел в лист, хотя на листе пока стояли только дата и заголовок. В слова «до лета» сразу попал апрель. Д не уйдёт с первой попытки — это знание лежало рядом с карандашом, таким же ненужным сейчас предметом. Назвать причину в январе здесь ещё не могли. Он не записал ничего.

Дальше пошло распределение. Черток не расставлял ударений: фамилия, участок, срок.

— Проектная часть — на Тихонравове. Терморежим — Воскресенский, ориентация и орбита — по своим ведущим, как было.

Назвал ещё две фамилии, не задерживаясь, и дошёл до второго изделия.

— Хвосты по ПС-2 закрывает Кошкин. Доводите до архива, новых сил на это не дам.

— Понял, — отозвался Кошкин. Очки съехали к переносице, он поправил их карандашом и сделал пометку. ПС-2 оставался за ним, новая тема проходила мимо.

— Автоколебания — группа Семихатова, теперь по Д. Людей по узлам распределите сами, доложите к среде.

Семихатов качнул подбородком.

— Так, Борис Евсеевич.

Черток дошёл до следующей строки, но в папку не посмотрел. Глаза остановились на Аркадии.

— Динамика тяжёлой сборки по Д — ваш участок, Ефремов. Лично. С вас и спрошу.

Ответа Черток не ждал. Следующая строка уже была про стенды, смежников и первые прикидки. Аркадий придвинул к себе лист, поставил рядом с датой два слова: «Д, динамика». Чернила на соседнем листе у Нефёдова ещё блестели; Нефёдов успевал писать быстрее.

За столом эту строку приняли как обычную. Нефёдов не поднял головы. Кошкин в своей папке поставил галочку, Семихатов что-то дописал на полях. Аркадий убрал левую руку с колена: ногти больно вдавились в ткань. Графин перед Чертоком поймал серую полоску окна; полоска дрогнула, когда у стены подвинулся стул.

Теперь по Д у него был не общий хвост, а свой кусок. Большой, неудобный, с чужими допусками и майскими авариями за спиной. Про первый Д он не записал ни слова. На полях хватило бы двух слов, и эти два слова нельзя было писать.

Никитин тоже всплыл на секунду — не имя даже, а пустое место в той летней справке. Черток тогда оставил это пустое место в покое. Аркадий слушал про стенды, держал карандаш над листом и не записывал лишнего.

Черток прошёл оставшиеся пункты так же сухо: график первого отдела, порядок допусков по новой теме, кто отвечает за смежные поставки. Зал записывал, изредка переспрашивал по существу. Под конец он закрыл папку.

— Всё, товарищи. Работаем.

Зал поднялся сразу, стулья пошли по полу. В дверях толкались, задерживались, договаривали уже в коридоре: тяжёлый будет; до лета — сильно при такой массе; значит, стенды снова делить; будем сверхурочно работать. Кто-то у шкафа считал, как развести две темы по одному вибростенду, и сбился на третьей фразе, потому что его позвали из соседнего крыла.

В коридоре было накурено, форточку открыли, и возле неё сразу образовалась очередь. Аркадий шёл к лестнице, когда Пашка догнал его сбоку, с папкой под мышкой.

— Ну ты даёшь, Аркаш. В отдельный участок, да ещё лично от Чертока. Вон ты куда.

— Куда деваться, Паш.

— Куда, — передразнил Пашка и усмехнулся. — А я хвосты подбираю. Кошкин со вторым не отпускает: сиди, говорит, пока всё не закроем. Ну-ну.

Злости в этом не было. Пашка уже высматривал кого-то у двери и успел перескочить на столовую: щи опять жидкие, а вот хлеб испекли сегодня, Костя на воскресенье зовёт на лыжи, только лыжи у него одни нормальные, а вторые скрипят ещё до снега. Аркадий улыбнулся, ответил про воскресенье неопределённо. Про тетрадь и протоколы он не сказал. Слова примерились к разговору и не подошли.

На площадке Пашка свернул по своим делам, бросил через плечо, чтобы про лыжи не забывал, и почти сразу окликнул кого-то ещё. Голос у него остался тот же, тёплый, немного круглый. Только Аркадий уже нёс под мышкой не ту работу, о которой можно рассказать между щами и лестницей.

* * *

После обеда он сел за свой стол и достал тетрадь — ту же коленкоровую, в которой ещё летом записал для себя, что вспомнить из теории по автоколебаниям, чтобы войти в группу за год. Тогда он писал, чтобы не отстать. Сейчас — чтобы сделать. За окном к четырём уже синело, по столам зажгли лампы, в зале стоял ровный рабочий шум, кто-то у дальней стены звенел логарифмической линейкой о стекло. Он положил тетрадь под лампу, отыскал чистую страницу за летними записями и помедлил, прежде чем тронуть бумагу карандашом.

Писал он медленнее, чем считал обычно. Когда шёл расчёт, карандаш двигался сам, мысль обгоняла руку, которая едва за ней поспевала; теперь было наоборот — он останавливался на каждом слове, оттого что знал слишком много и почти ничего из этого нельзя было занести на страницу. Записал то, что знал и без всякого будущего, как знает всякий инженер, читавший сводки: прошлогодние пуски Р-7, майскую неудачу, серию срывов один за другим, первый чистый полёт только к концу августа. Колебательные явления у машины были, их ловили и давили по месту, и об этом можно было говорить вслух, не оглядываясь. Потом — про массу: тонна с лишним меняет всю картину динамики тяжёлой сборки, прежние запасы по виброустойчивости при таком росте уже не запас, а граница. Вывел строку про то, что надо проверить динамику тракта при возросшей нагрузке, — и перечеркнул, не понравилось, как легла, слишком обнажала, куда он смотрит. Переписал осторожнее, обходя слова, которых у этого года ещё не было. То, что он помнил по-настоящему, — где и как тряхнёт первый Д, — на язык тетради не ложилось вовсе. Здесь ещё не знали, какое имя дать именно этой связке, а называть самому было нельзя. Он сидел над строкой и выбирал то немногое, что мог положить на бумагу законно: ранние аварии, возросший вес, нагрузки на тракт. Перечеркнул ещё раз, переписал короче. «Помню. А доказать?»

Тут была разница с осенью, и он чувствовал её, не проговаривая. Тогда, у бокса, у него было только «я знаю» — и ни одной бумаги за этими словами, ничего, что можно положить на стол; оставалось стоять рядом и молчать. Теперь было чем ответить: можно