Чужая траектория - Андрей Северцев

— Может. А может, в самый раз. У вас есть цифра, которая это знает наперёд? — Аркадий промолчал. — Вот и у меня нет. Срок держит Главный, не я; я держу то, что под этим сроком обосную. Принесёте мне расчёт, который перевесит недели, — пойду с ним сам куда надо. Принесёте тревогу — её и в зале сегодня хватало.

— Расчёт будет. Дайте свести виброциклы начисто.

— И сводите. На них и держитесь, это ваша работа. С чистым листом приходите — тогда и разговор другой.

Он был прав, и правота эта была рабочей — той самой, какую не перешагнёшь голосом. Аркадий видел её изнутри и от этого молчал: возразить по существу было нечем.

— Понял, Николай Фёдорович. В работу так в работу.

— И правильно. Чутьё у вас на это есть. Только чутьё — половина дела. Вторая половина — расчёт.

Аркадий забрал визированный лист и отошёл к себе. Участок ведётся, бумаги приняты, ведущий доволен прикидкой — всё так. Он завязал папку с визированным листом и убрал в стол, к дальней стенке ящика. За окном давно стемнело; в зале оставались на ночь те, кому считать заново. Коленкоровая тетрадь лежала тут же, под папкой; он притянул её, открыл на чистой странице и снова закрыл. Не на этом листе.

* * *

После разбора он стал задерживаться допоздна. Узел по динамике не пускал: цифры приходилось гонять по второму и третьему разу, чтобы законная их часть звучала твёрдо, без зазора. В зале к этому часу оставались две-три лампы, столы стояли пустые, в дальнем конце кто-то время от времени стучал линейкой о стекло, и звук уходил в темноту коридора. Работа шла медленно, без рывков. В этот час никто не ждал и не торопил. За стеной дежурный прошёл с ключами, погремел связкой у дальней двери и вернулся к себе; потом снова стало тихо.

Раньше в такие вечера приходил Пашка. Сворачивал свои нагрузки, ставил на угол стола два стакана с чаем — себе и ему, — садился боком и под чай заводил болтовню: про лыжи, про столовую, про то, кого куда позвали и кто на ком женится. Теперь Пашка работал в другой теме, на хвостах прежнего, и группа автоколебаний шла мимо него. Соседний стол, на который он обычно сваливал свою папку и за которым грелись их два стакана, с утра стоял прибранный, стул задвинут — так и простоял весь день. В этот вечер Пашка прошёл через зал к выходу, на ходу натягивая пальто, увидел Аркадия за лампой и притормозил у его стола.

— Ну ты сидишь, Аркаш. Мы по нагрузкам ещё днём закруглились, я домой. Чайник я к нашим унёс, ты не теряй.

— Иди, Паш. Я ещё посижу.

— Чего сидеть, узел не убежит. — Он притопнул, греясь, и махнул рукой. — Ну, как знаешь. Кремень ты, Аркаш.

Он хлопнул его по плечу, без всякого второго дна, тёплый, как всегда, и пошёл к двери, уже окликая в коридоре кого-то из своих.

Аркадий остался один. По привычке он потянулся к углу стола, где раньше к этому часу стоял бы стакан, — и рука легла на пустое сукно. Чайник Пашка унёс к своим; грел его теперь там, среди тех, с кем считал нагрузки, и обиды в этом не было. Аркадий хотел было сказать ему вслед что-то про свой узел, про то, на чём застрял, — и не сказал. Слова примерились к Пашкиной спине в пальто и не подошли: то, на чём он застрял, было уже из другой комнаты, не из той, где чай, лыжи и кто на ком женится. Подвинул лист ближе к лампе и вернулся к колонкам; в зале не осталось ни звука, только линейка ещё раз звякнула о стекло и смолкла.

* * *

Домой он вернулся в восьмом часу. На стекле к этому времени стоял мороз сплошной коркой, на полке негромко бормотал репродуктор. Светлана сидела под лампой и переписывала что-то в тетрадку аккуратным почерком — список, как он разглядел потом, реактивов и склянок: в медсанчасти при заводе ей наконец дали место по её части, и она готовилась к первому дню. На столе стоял стакан в подстаканнике, чай в нём давно остыл — она забыла про него, увлёкшись своим списком.

— Поздно сегодня, — сказала она, не отрываясь от строчки, и подняла глаза, когда он снял пальто. — Поел там хоть?

— В столовой. Ты-то садилась?

— Тебя ждала, грею. — Она отложила карандаш, сходила на общую кухню и вернулась с тарелкой. — Бери, пока тёплое.

Он сел, придвинул тарелку. Светлана убрала свою тетрадку, села напротив, подперла щёку рукой и смотрела, как он ест, без вопросов, спокойно. Он рассказал ей про разбор то, что можно: большое изделие, срок до весны, считать приходится заново, всё с начала, оттого и поздно. Опустил остальное — свой участок, стенд, стену в зале, разговор с Семихатовым. Ничего не выдумал взамен; сказал меньше, чем было, и на этом остановился, и в комнате от этого ничего не дрогнуло.

— Заново — это надолго?

— Надолго. До лета точно плотно.

— Значит, буду ждать к восьми. — Она сказала это без укора, как говорят о погоде. — Зато у меня с понедельника место. Лаборанткой, как была.

— Это хорошо. Рад за тебя. — Он поднял глаза от тарелки и ответил просто, без всякой подкладки.

Светлана улыбнулась — на левой щеке обозначилась ямочка, — и вернулась к своему списку, дописала строчку, отложила карандаш.

И, говоря, он смотрел на её руки на столе, на то, как она машинально поправила остывший стакан и отодвинула его на край. Хорошо было, что она тут: со своими склянками, списком, ямочкой на щеке, с этим спокойным «буду ждать к восьми». Мысль вышла простой, без роли и без проверки. Он поймал себя на ней и не стал ни