Чужая траектория - Андрей Северцев

— Это после. Сейчас — массы и устойчивость.

В этом он был не похож на Чертока, которого Аркадий привык видеть наверху. Черток держал паузу, смотрел и молчал, и молчание было его инструментом. Этот не молчал — он считал вслух и резал, и за коротким его вопросом всегда стояло другое, не сказанное: что у вас под этим, какая цифра, чем держится. Зал перед ним подтянулся и отвечал без лишнего: этот сразу слышал, где сыро.

Аркадий держал перед собой свой узкий лист и считал в уме заодно с залом, на полшага позади: пока называли массу по сборке, он уже знал, куда она потянет по нагрузкам, и сверял чужую цифру со своей. Странная это была работа — слушать то, что для него не ново, и держать при этом лицо человека, который слышит впервые. По краю окна мороз за разговор подобрался ещё ближе к середине стекла.

Срок проговорили без отдельного объявления, он шёл подкладкой ко всему. Кто-то из проектантов помянул, что к лету по-хорошему не успеть. Мишин отозвался, что лето здесь не срок.

— Главный требует первый пуск в апреле. Из этого и считайте.

Почему именно в апреле, он не объяснял; срок привезли готовым, и обсуждать его было не на этом столе. По залу прошла короткая заминка — кто-то отложил карандаш, у окна скрипнул стул, проектант рядом с Семихатовым тихо переложил листы, — и заминка тут же стянулась обратно в работу. Спорить со сроком никто не стал: спорят с тем, что можно подвинуть, а этот привезли с самого верха. Несколько человек переглянулись и снова уткнулись в листы; от срока работа не отменялась, только делалась плотнее. Аркадий смотрел в свой лист. Апрель ложился туда, куда он и без всякого листа знал, что он ляжет. На полях он ничего не приписал; карандаш так и остался лежать поперёк листа.

Дошли до устойчивости тяжёлой сборки, и тут было его место. Первым об этом заговорил расчётчик с той стороны: при возросшей массе прежние запасы по динамике не проверены, считаны по узлам, и хорошо бы прогнать всю сборку на стенде, а не сводить по частям. Семихатов назвал его фамилию, кивнул в его сторону, и Аркадий понял: теперь его участок. Он добавил, сжато и по делу, что ранние аварии семёрки показали, как плохо ловятся колебательные явления, по месту и задним числом; что при тонне с лишним их надо проверять на стенде всей сборкой, до пуска, иначе запас остаётся на бумаге. Выложил столько, сколько мог законно, и замолчал.

Ответ пришёл по сроку, и пришёл трезво, не как отмашка дурака. Стендовую базу делят две темы; всю сборку до апреля на вибро не поставить; то, что не успеют обосновать к сроку, в график не войдёт. Это прозвучало спокойно — люди за столом считали календарь и были по-своему правы. Возражали по сути верно: времени до апреля и вправду не было. Аркадий это слышал и не спорил. Всё было так.

Мишин выслушал и бросил в зал, ни к кому в отдельности:

— Тревога должна считаться. Чем подопрёте — цифрой или ощущением?

Вопрос был общий, его задавали всей комнате, и отвечать вслух Аркадию не пришлось. Цифр у него было ровно столько, сколько у всех за этим столом, — ранние аварии да возросшая масса. Остального он вслух не сказал.

Разбор кончился без итоговой речи — просто перешли к распределению по узлам, и зал начал подниматься. В дверях договаривали уже на ходу: апрель — это жёстко при такой машине; стенд бы поставить, да некогда; значит, опять делить базу и сидеть в ночь. Семихатов в дверях задержался, переложил папку из руки в руку, на Аркадия не оглянулся — ему предстояло разводить две темы по одному стенду, и это была забота на сегодня, а не на лето. Аркадий вышел в коридор последним из своих.

* * *

К Семихатову он подошёл в тот же вечер, с папкой. Не за разрешением — с выводом по своему участку: свёл майские протоколы по виброциклам, разнёс по нагрузкам, вынес отдельным листом, где у тяжёлой сборки запасы тоньше всего. Семихатов сидел над чужими расчётами, в очках с круглыми стёклами, вполоборота; его ждали ещё в двух местах.

Стена из зала была ещё при нём: срок, который не подвинешь, и стенд, который не успеть. Нести её сюда целиком было незачем; он принёс то, что у ведущего проходит, — чистую прикидку по своему участку, а про стенд решил сказать с краю, вполголоса, как рабочую тревогу.

— Николай Фёдорович. По динамике первая прикидка.

— Кладите.

Семихатов отодвинул свою папку, подвинул его лист к лампе и прошёл его глазами молча, сверху вниз. На середине задержался, провёл пальцем по колонке, вернулся к началу, снова к середине. Где-то на третьей строке хмыкнул, провёл ногтем под строкой.

— Сведено чисто. По маю всё ваше? — Аркадий подтвердил. — Хорошо, в работу пойдёт.

Он снял очки, протёр стёкла краем платка, надел снова — и только тогда поднял глаза. Лёгкая часть прошла; дальше Аркадий пошёл осторожнее.

— Тут одно. По тяжёлой сборке запасы не проверены, считаны по узлам. Я бы поставил всю сборку на стенд, на вибро, до первого пуска. Опираясь на ранние аварии семёрки и на массу.

— Знаю, что поставили бы. — Семихатов не удивился и не возразил сразу; он будто держал этот ответ давно наготове. — Стенд под всю сборку — это недели. До апреля их нет.

— Аварии семёрки были по колебаниям. На лёгком шаре это не вылезало, шар лёгкий. На тонне вылезет.

— Может, и вылезет. А может, обойдётся — и тогда мы зря отдали недели, которых и так нет. — Он подвинул лист обратно, к самому краю стола. — Ефремов, я не против стенда. Я против того, чтобы нести наверх стенд, которого мы к сроку не обоснуем. Несём то, что успеваем доказать. Остальное — после первого пуска, если он покажет.

— После первого пуска может быть поздно.

Это вышло чуть резче, чем он хотел, и он сам это услышал. Семихатов поднял на него глаза, без обиды: видно было, что