Барин в большом городе. Московские хлопоты. - Дмитрий Валерьевич Иванов

— Что-то барышень не видно, — рассеянно заметил я, оглядывая сплошь мужской поток студентов.

— Так у нас не Франция какая. Женщины учатся тому, чему им и положено.

— А во Франции разве… — туплю я.

— Нет, конечно. Это было бы смешно, — перебивает меня Гриша. — Но публичные лекции некоторые особы там посещают. Сказывал мне один знакомый, который во французской стороне учился… Там ещё история одна презабавная приключилась…

— Во французской стороне, на чужой планете, предстоит учиться мне в университете… — пробормотал я себе под нос, неожиданно вспомнив песню из будущего. — Гриша, перо есть? Записать надо.

— Вот как ты стихи сочиняешь? И ловко же! Эх, мне бы твой талант! — позавидовал приятель, наблюдая, как я торопливо вывожу строчки на бумаге.

Надо же… А ведь почти всю песню вспомнил. И главное — подходит она для нынешнего времёни!

В деканате я узнал, что по уставу 1804 года отделение нравственных и политических наук включало восемь кафедр: богословия; толкования Священного Писания и церковной истории; умозрительной и практической философии; естественного, политического и народного права; гражданского и уголовного судопроизводства Российской империи; прав древних и современных народов; всемирной истории, статистики и географии; дипломатики и политической экономии.

Вот на последней мне и предстояло учиться.

Хотя только что мне предложили перевестись на всемирную историю, статистику и географию! И предложил это сам декан.

— С Каченовским договорюсь, не извольте беспокоиться, — неверно истолковал он мои затруднения.

А они были! С чего меня вообще записали на политическую экономию? Мне статистика куда ближе. Волюнтаристским решением Каченовского меня определили не туда!

Но, поразмыслив, я решил оставить всё как есть. Статистика — это хорошо, однако на дипломатике и политической экономии мне будет проще. Всё-таки в экономике я хоть что-то понимаю. Правда, тамошнего декана Бекетова совсем не знаю. Ну да не беда.

— Нет уж, пусть что будет, — вежливо отказываюсь я.

На кафедре Бекетова соединялись вещи, которые для моего времени кажутся совершенно несовместимыми. Политическая экономия — про деньги, налоги, торговлю. И дипломатика, которая, несмотря на своё название, к послам отношения почти не имела. Это наука о грамотах, указах, договорах и прочих письменных свидетельствах власти и права.

Чему там будут учить? Читать старые грамоты, указы и договоры. Уметь отличать подлинный документ от подделки. Различать формы государственных и частных документов. Знать, как устроены печати, подписи, формулы, даты и титулы.

Если подумать, не самая бесполезная наука. Особенно сейчас, когда купчие, ревизские сказки, вольные и прочие бумаги запросто могут решить судьбу человека.

Читаю учебный план дальше… Политическая экономия.

Однако ж и тут много занятного!

Источники народного богатства, земледелие, ремёсла, фабрики, торговля. Налоги и государственные доходы. Деньги, кредит, цены, население и труд. А ещё — роль государства в хозяйстве, идеи Смита, физиократов и камералистов.

Наконец-то предмет, который может пригодиться в моих делах.

Домой возвращаюсь пешком и решаю заглянуть в табачную лавку — проверить продажи своего «Дымка». И вдруг прямо на пороге сталкиваюсь с Черепановым. Тем самым богатеем, что купил у меня стихотворение «Я вас любил: любовь ещё, быть может…».

— Валерий Алексеевич! Какими судьбами? — приветствую я помещика с искренней улыбкой.

— Ба! Сам Воскресенский! Вот удача! Искал же тебя, да адреса никто в университете не знает, — Черепанов тоже лучится радушием.

— Так я тут, на Никольской, и проживаю. Может, в гости заедешь? Если время есть, конечно.

— Времени у меня, братец, с избытком. Пойдём лучше в трактире посидим, да я расскажу, зачем тебя искал.

Трактиров на нашей улице меньше, чем книжных лавок, но всё же хватает. Выбрали мы не самый лучший, зато самый близкий. У Черепанова и пролетка имеется, но кучера, разумеется, за господский стол не зовут.

— Любезный! Щей суточных, закусок посвежее… Да что нынче имеется?

Заказываю и я. Хоть и сыт, а сидеть просто так как-то неловко.

— Пелагеюшка, моя суженая, дала согласие на брак, и третьего октября я закачу пир на всю Москву, — мой собеседник светится от радости. — Гостей человек триста будет! Дом у моей будущей супруги большой, поместимся… Но есть у неё одна просьба: хочет, чтобы человек, который такие замечательные строки сочинил и нас, можно сказать, свёл, непременно пришёл на свадьбу. Хоть на один денек. А гулять мы три дня будем!

— Да отчего же не прийти! Буду. И с подарком явлюсь. Не стихи… лампу керосиновую для вас сделаю. Такую, что и в супружеской спальне поставить не стыдно будет.

— Вот и славно! А как ты лампу назвал-то? — заинтересовался Черепанов. — Первый раз слышу.

С удовольствием рассказываю про нашу с Евстигнеем придумку и про то, что привилегия уже имеется.

И тут получаю неожиданное предложение…

Глава 23

Глава 23

А предложил мне Валерий Алексеевич продать привилегию за хорошие деньги: мол, производство он запустит сам.

Неожиданно…

— А конкретные условия? Да и зачем тебе это? — не спешу соглашаться я.

— Есть у меня один заводик. Как раз масляные лампы делает.

— Предложение хорошее, но… Привилегия не на одного меня оформлена — это раз. Во-вторых, мне её от самого императора пожаловали. Некрасиво выйдет, если я такой подарок продам.

— Ну да, ну да… — задумчиво протянул Черепанов. — А коли долю вам выделить? Вы с товарищем своим входите в дело привилегией, я — производством. А прибыль делим. Ну и с товарищем своим поговори, это правильно. Без него ведь никак.

На том и расстались.

После сытного обеда едем с Тимохой в купеческий дом за деньгами.

Вексель, который я везу с собой, штука удобная, спору нет. Бумажка лёгкая, в карман помещается, а стоит шесть тысяч двести серебром! Вези её хоть из Костромы, хоть с края света — не надо никаких сундуков, мешков с монетой и охраны. Хотя… охрана, конечно, никогда не помешает.

Но всё равно — это тебе не мешки с серебром на телегу грузить. Мой крепостной, помнится, уже прикидывал, сколько это будет по весу. Я тогда даже присвистнул.

Плательщиком по бумаге значился торговый дом купца Лыкова — того самого, что мой овёс на корню скупил. Контора его помещалась не абы где, а в добротном двухэтажном доме на задворках Гостиного двора. Низ дама — каменный, лабазный, верх — жилой, с резными наличниками и геранью в окошках. Видно было, что