Барин в большом городе. Московские хлопоты. - Дмитрий Валерьевич Иванов

— Канапе — на «ка», — заржал пребывавший в прекрасном настроении Тимоха. — А на «пэ» совсем другое слово начинается. Чему тебя только в гимназии учили?

— Иди отсюда, грамотей. Ты вообще нигде не учился, — проворчал я.

— Балуете вы его, — осмелилась заметить Фёкла.

Вижу, наши с Тимохой отношения решительно не укладываются у неё в хорошенькой головке. И неудивительно: барин с дворовым за одним столом сидит, терпит его дерзости, да ещё позволяет с собой пререкаться!

Аккурат к обеду пожаловал Стёпа. И весьма кстати: давно пора было обсудить предложение Валерия Алексеевича.

Беседуем с ним за столом. Картофель мой друг и компаньон не особенно жаловал, зато канапе пришлись ему по вкусу. Впрочем, и других закусок кухарка наставила с избытком. Прислуга у меня не ленивая и стол старается всякий раз разнообразить. А после того как я отблагодарил Фёклу рублём, она и вовсе принялась едва ли не мысли мои угадывать — лишь бы барину угодить.

— Продать? — Степан сперва даже не сообразил, о чём речь, а сообразив, глянул на меня так, будто я предложил снять последние штаны и выставить их на торги. — Алексей, вы уж простите, но решение это… гм… неразумное.

Мой товарищ от избытка чувств даже перешёл на «вы» — настолько потрясла его новость.

— Да не менжуйся ты, Стёпа. Говори как есть, даже если хочешь сказать, что я дурак.

— Так я ж не про тебя, братец, а про намерение твоё, — отозвался он, пропустив моё странное словцо мимо ушей. — Привилегию продать — всё одно что мельницу соседу отдать, а после самому у него муку покупать. Разовый барыш получишь — это верно. Может статься, и немалый. Только потом будешь смотреть, как чужой человек на твоём же деле состояние наживает.

— А если этот чужой человек даст мне сразу десять тысяч серебром?

Стёпа призадумался. Видно было, что он живо представил себе эту гору серебра. Однако сдался не сразу.

— Десять тысяч — деньги большие, — признал он наконец. — Только ежели дело вправду пойдёт, это не цена привилегии, а плата за твою поспешность. Кто тебе десять даст, тот наверняка надеется двадцать взять. А коли так, можно устроить, чтобы эти двадцать к нам пришли, а не к нему.

— Устроить? Это как?

— Компанию учредить!

— Компанию? — усмехнулся я. — Весёлую?

— Торговую, — сухо уточнил Стёпа, укоризненно посмотрев на меня. — На паях. Ты вносишь привилегию, саму идею и всё, без чего дело не заведётся. Я беру на себя устройство мастерской: найм людей, покупку материалов, счета и надзор, чтобы не воровали и не портили. Валерий Алексеевич, коли понадобится, вносит капитал и берёт на себя сбыт. А прибыль делим по паям — как в договоре пропишем.

— И сколько же ты намерен мне паёв отвесить за мою идею?

— Не больше половины, — твёрдо заявил компаньон. — А лучше так: тебе четыре пая из десяти — за привилегию и саму идею. Мне два — за чертежи, труды и управление. Остальные четыре — тому, кто даст деньги, предоставит заводик и возьмёт на себя сбыт. А ежели потребного капитала не хватит, недостающую сумму вкладчик сможет дать товариществу взаймы, с возвратом из первых прибылей, не трогая твоей доли.

— Хитро. Но привилегия-то у нас с тобой общая. Не могу я себе взять больше.

— Не хитро, а справедливо, — не согласился Стёпа. — Деньги сыскать — невелика премудрость. А второй такой привилегии нигде не сыщешь. Кабы ты императору не угодил, ничего бы у нас не было, нешто я не понимаю?.. И как вообще тебе эта идея в голову пришла? До сих пор дивлюсь: вроде простая вещь, а никто прежде не догадался очищенным нефтяным маслом для освещения пользоваться!

— Да как-как… Надоели мне эти коптилки вместо нормальных ламп.

Я налил себе чаю и задумался. Стёпа между тем вошёл во вкус.

— И ещё одно условие надобно прописать: никто без общего согласия способа не меняет, мастеров на сторону не переманивает и копий с чертежей не снимает. А ежели кто из товарищества выйдет, тот секрета с собой не уносит. Коли нарушит уговор — пусть неустойку платит. И немалую. Такую, чтобы прежде крепко подумал.

— Это ты где таких премудростей нахватался? — удивился я деловой хватке товарища.

— У купцов, — пожал плечами Стёпа. — Они народ простой: Бога через слово поминают, а как до денег дело дойдёт — готовы ближнему горло перегрызть.

— Стало быть, пишем не «продажа привилегии», а «договор товарищества»?

— Именно. «Составили товарищество на паях для производства и продажи…» — Стёпа на миг задумался. — Ну, а дальше — как своё изделие именовать изволишь. «Алексей Алексеевич вносит принадлежащую ему привилегию и способ производства, Валерий Алексеевич — капитал и заводское помещение, господин Евстигней Урядов…» — тут он кашлянул, — «труды, надзор и управление».

— Господин Евстигней? — Я не удержался от смешка. — Ты уже господином заделался? Ну да, дворянин, спору нет, только работаешь, насколько я знаю, на других.

— В договоре, Алексей, всякий человек должен выглядеть прилично, — невозмутимо пояснил он. — Даже если сапоги себе чистит сам.

— Ладно, господин Урядов. А кто главным будет?

— Ты — владелец привилегии. Валерий Алексеевич — человек денежный. А я — тот, кто своим умом не даст вам обоим разориться.

— Самоуверенно.

— Зато правда.

Я откинулся на спинку стула и впервые за весь разговор признал: Стёпа, пожалуй, прав. Продать привилегию приятно лишь в день расчёта. А вот иметь дело, постоянно приносящее деньги, куда надёжнее. И выгоднее.

— Хорошо, — согласился я. — Продавать не станем. Учредим компанию. Но учти, Стёпа: если ты меня обманешь, я тебя не просто выгоню…

— Знаю, — перебил меня он. — Ты сперва простишь, потом… ещё раз простишь, а после придумаешь что-нибудь такое, что лучше бы сразу выгнал.

— Вот видишь, как хорошо ты меня понимаешь.

Сидим дальше — обсуждаем, что требуется для производства нашего керосина.

— Тут, Лёш, затруднение в том, что заводик Валерия Алексеевича лампы делает, а не нефть варит, — рассудительно заметил Стёпа. — Но коли при нём устроить перегонную, тогда мы не только лампы продавать станем, но и то, чем их… гм… кормить надобно.

— То есть масло тоже будет наше?