Барин в большом городе. Московские хлопоты. - Дмитрий Валерьевич Иванов

Кадку с пальмой мы кое-как водрузили на задок пролётки. Моргун повернул голову, покосился на дерево одним глазом и выразительно фыркнул. Похоже, он, как и все остальные, считал эту покупку дурью. Я, кстати, уже начинал с ним соглашаться.

Кадка встала криво, жёсткие листья торчали над бортом, словно перья на шапке какого-нибудь турецкого паши, отчего вся наша пролётка приобрела подозрительно восточный вид. Для полной картины не хватало только барабана, злобного янычара и Тимохи в красной феске.

Впрочем, на смуглой морде Тимохи феска и вправду смотрелась бы на удивление естественно.

— А феску-то не взяли, барин? — словно прочитав мои мысли, спросил кучер.

— Чтобы ты в ней по Москве щеголял? Нет уж. Мне и пальмы хватает.

— А зря. Я в феске имел бы вид…

— Имел бы. Идиотский! Да правь уже!

Бурдюк я решил Степе отдать, а пальму он брать категорически отказался. Сказал, тепло ей нужно, а у него в комнате всяко бывает, да и вообще, осень уже в разгаре.

Пальму я сперва велел поставить у себя в комнате, ближе к окну. Смотрелась она там странно, но важно. По здравому размышлению начал прикидывать, а нельзя ли пристроить её, например, в университете, куда я завтра собираюсь на занятия. Там всё-таки люди учёные, окна большие, света много и печи топят исправно. А главное — если и загубят, то хотя бы по-научному. Дескать, опыт по выращиванию фиников в условиях русской зимы не удался.

— Помрёт она тут, барин, — пискнула Фёкла, входя в комнату с чаем.

— Кто помрёт? — не понял я.

— Да пальма ваша.

Я посмотрел на растение, потом на Фёклу.

— С чего бы? Поливать буду. Тепло тут.

— Солнца ей много надобно, — уверенно объяснила девка, ставя поднос на стол. — А воды не особо. Раз в пять дней, а то и реже. И у самой печи держать нельзя — корни запреют.

— А ты откуда знаешь? — удивился я.

Фёкла смутилась, но ответила бодро:

— У купцов Бобриных такая же была. В оранжерее ихней стояла, — охотно объяснила Фёкла. — Я у них почитай цельный год служила. Садовник велел её к свету поворачивать да водой попусту не заливать. А потом Платон Петрович проторговался и прислугу распустил… Ну и мне расчёт дали.

— В оранжерее, значит?

— Ага. Это вроде дома такого, токмо стеклянного…

— Да знаю я, что такое оранжерея, — перебил я. — Смотри-ка, нахваталась всего.

— Так я, барин, не совсем бестолковая, — зарделась Фёкла. — Коли покажут, я живо научусь. У нас там садовник старый был, Семён Ильич. Всё ворчал, что господа цветы покупать горазды, а как за ними ходить — думать не желают. Говорил, пальма — не герань, её ведром не поят.

— Вот как?

Я снова посмотрел на кадку.

— Значит, будем ей стеклянный дом искать.

Фёкла оживилась:

— А можно, барин, я за ней пригляжу? Я хорошо помню, как Семён Ильич за пальмой ходил. Землю рукой щупал, листья оглядывал, тряпицей их от пыли протирал. Да и на двор её пока выносить можно, коли день тёплый.

— Можно, — разрешил я. — Только если помрёт, всем скажу, что это ты её сгубила.

Фёкла испуганно раскрыла рот.

— Шучу, дурёха. Если помрёт, скажу, что виноват Тимоха. Он для такого дела лучше подходит.

Девка прыснула в кулак и тут же покраснела от собственной смелости.

Глава 26

Глава 26

Утром в понедельник собираюсь в университет и заодно обдумываю свои дальнейшие жизненные планы.

— Барин, а мне что нынче делать? — появился в комнате Тимоха, почёсывая себя сразу в нескольких местах.

Раз обращается официально, значит, Фёкла уже пришла.

— Ну, коней наших у соседей проведай… Днём ещё печник явится — последи за ним, чтобы чего не украл, — рассеянно перечисляю я, продолжая думать о своём. Больше никаких срочных дел вроде не припоминается.

— Вот видишь, Феклуша, барин мне всякой работы задал, — слышу приглушённый голос Тимохи за дверью. — Никак, голубушка, не могу с тобой на рынок сходить.

— И да! — кричу я вдогонку. — Возьми нашу пролётку и езжай за продуктами. Купи всякого, да с запасом. Картошки особенно бери побольше. Сам знаешь: нам и трёх мешков мало будет, и десяти. Едим мы её исправно.

От Никольской до университета рукой подать. Вышел к Воскресенским воротам, обогнул Манежную площадь — название, разумеется, из будущего, хотя сам Манеж уже стоит, — поднялся на Моховую, и вот оно, здание университета.

Пешком четверть часа, если не зевать по сторонам. А я, разумеется, зевал. Москва ещё не успела стать для меня привычной: то на хорошенькую барышню загляжусь, то богатый экипаж провожу взглядом, то остановлюсь у лавки поглазеть на товар. Но даже с этими задержками добрался сильно загодя до начала занятий.

Во двор университета меня пропустил угрюмый привратник. Сначала смерил привычным подозрительным взглядом — не праздный ли шалопай забрёл поглазеть на учёный люд, — но неожиданно признал и даже кивнул по-доброму. Не первый раз я здесь появляюсь и всякий раз служивых копеечкой прикармливаю.

Я тоже кивнул ему как можно солиднее и прошёл во двор.

Там было почти пусто. Лишь у дальнего крыла двое студентов о чём-то спорили, размахивая руками, да местный служитель лениво сметал с дорожки первые опавшие листья.

День обещал быть тёплым. Солнце уже поднялось и приятно припекало спину, а в густой зелени деревьев кое-где проступала ранняя позолота.

Один сухой лист сорвался с ветки, покружился в тёплом воздухе и лёг прямо на мой сапог. Я посмотрел на него, потом на залитый солнцем двор… и тут-то меня накрыло стихами.

А всё из-за осени.

Первыми на ум почему-то пришли строчки из песни «ДДТ».

Что такое осень — это небо,

Плачущее небо под ногами,

В лужах разлетаются птицы с облаками,

Осень, я давно с тобою не был.

Не Пушкин, конечно, но по-моему тоже неплохо. И ведь не записана она у нас с Тимохой!

Кстати, и у Пушкина про осень есть. И точно ещё не написано. Болдинская осень у поэта случится лет через пять, наверное, если я правильно помню со