Железная рука Императора - Мария Самтенко

– Сухой лед, – пожимает плечами сиделка. – У Михаила Александровича дар льда, его нужно подпитывать, чтобы не было искажения дара. Вот, смотрите, у меня все записано.

Женщина тянется к сумочке.

– Не надо. Я сама. Скажите только, что взять.

Мало ли, может, у нее там дамский пистолет вроде моего.

Но нет – среди обычного барахла обнаруживается сложенный в несколько раз потрепанный лист с отпечатанным на машинке текстом. В глаза бросается пафосное название: «Экспозиция сухого льда для поддержки ледяного дара».

Нет, это еще додуматься надо! «Процедура производится через два часа после введения пациенту снотворного», «необходим полный покой», «остатки сухого льда подлежат утилизации», «в качестве кратковременного побочного эффекта возможно незначительное ухудшение самочувствия»!

Сиделка нервно переплетает пальцы. Спрашивает, что же не так, и получает встречный вопрос: откуда это «пособие»?

От предыдущей сиделки! Бинго! Я даже вспоминаю ее – тихая, неприметная женщина, проработала здесь неделю и ушла по каким-то семейным обстоятельствам. Вроде как, переехала. Припоминаю, что светлость тогда шел на поправку, и никто не подозревал дурного.

Старая сиделка передала все инструкции вместе с этой бумажкой. Отметила, что успела сделать всего две процедуры, а всего их десять, и срок экспозиции возрастает от десяти минут до трех часов. Объяснила, где покупать сухой лед и как использовать грелки, чтобы пациент не получил химические ожоги.

– А вы…

Я даже не знаю, что спрашивать! Сиделка видела, что Степанову как-то не слишком хорошо после процедуры, но думала, что эффект кратковременный. Да и маг льда же устойчив к холоду, правда?

С лечащим врачом она и не думала ничего обсуждать – считала, что все делает правильно. А со Степановым – тем более. Увольняясь, предшественница особо отметила, что ее пациент – маг, светлейший князь и лицо, приближенное к императору, и чем тише она будет держаться, тем лучше. Ее дело – выполнять свою работу, а не лезть к нему с дурацкими просьбами, расспросами и советами.

Сам светлость тоже не шел на контакт, но, как я понимаю вовсе не из снобизма. Просто сиделка появлялась в больнице, когда он уже собирался спать, и уходила перед утренним обходом. Поэтому все их общение сводилось к обмену приветствиями.

И даже когда к сиделке прицепилась я с расспросами насчет окна, она ответила, что не думала его открывать. Но грелки с сухим льдом – это же совсем другое!

Другое, да. Это правда.

Простое, но гениальное в своей простоте.

Глава 48

Пока я разбираюсь с сиделкой, Степанов спит. Дело и в таблетках, и в плохом самочувствии, но я почему-то вспоминаю другое – как, уже перед тем, как выпить снотворное, он взял мою руку, поднес к губам и сказал, что со мной ему не страшно даже в роли наживки. Шутил, конечно.

Я оставляю сиделку рыдать в углу и причитать стандартное «я ничего не знала». Устраиваюсь поближе к светлости, грею руками остывшую из-за сухого льда кожу. Потом беру полотенце, пропитываю водой из кувшина, поднимаю температуру магией и осторожно протираю. Греть воспаление нежелательно, и я останавливаюсь, убедившись, что кожа уже не ощущается ледяной. Застегиваю больничную пижаму, укутываю светлость одеялом.

Сиделка всхлипывает.

Вот и что с ней делать?

На самом деле, мне очень хочется выставить список претензий лечащему врачу. Вот только получится, что мы боремся не с причиной, а со следствием.

А причина одна – Степанов опять кому-то мешает.

Список выглядит бесконечным, но если присмотреться, окажется, что кандидатов не так уж и много. Британцы притихли и снизили активность после фиаско с Райнером, народовольцам крепко прижали хвосты – аресты шли с весны и усилились после недавнего покушения на императора – вот и осталась у нас одна великокняжеская фронда. Если, конечно, не брать в расчет вариант, что светлость перешел дорогу еще кому-то, но мы об этом пока не знаем.

Насчет «фронды обиженных» тоже неясно. На мой взгляд, им сейчас логичнее затаиться и не отсвечивать. Мы со Степановым так и не нашли внятных зацепок, вот и чего к нам лезть? С другой стороны, преступники могут об этом и не знать. Решили, наверно, что будут следующими после Есении, и постарались ускориться.

Слишком странно.

Я снова поправляю одеяло спящему Степанову, любуюсь его спокойным лицом и встаю.

– Идемте за мной, милейшая. Нужно рассказать обо всем дежурному врачу, и, наверно, вызвать полицию. Боюсь, ваша предшественница успела удрать.

Сиделка внезапно ударяется в слезы. Лепечет про то, что теперь ее точно уволят, а ей ужасно нужна эта работа. Они с семьей живут впроголодь, скромных доходов едва хватает на…

А вот на что?

На еду не хватает, а на сухой лед для пациента хватает?!

– А может, вы не будете держать меня за дуру? – кажется, я говорю слишком резко, и сиделка испуганно съеживается. – То есть вы голодаете, а сухой лед для больного покупаете за свои кровные? Что это за альтруизм?

– Что?..

Сиделка хлопает глазами, а я невольно вспоминаю Марфушу. Но там, конечно, было другое – чистое и незамутненное желание помочь вместе с уверенностью, что кормилица знает, как лучше. А здесь?

– Почему, говорю, ты покупала лед на свои, а не просила в больнице? Если его прописали, то должны выдавать, не так ли?! Ну?! Ты же не покупаешь сюда шприцы, тряпки и полотенца?!

– Но… я… она…

Женщина снова начинает рыдать и причитать – а я борюсь с желанием отвесить ей профилактическую пощечину.

– Рассказывай все, как есть, или окажешься в каталажке!

Спустя полчаса выяснения обстоятельств я узнаю, что, увольняясь, предыдущая сиделка передала своей сменщице некое… поручение. Неплохо оплачиваемое.

– Она сказала, это народное средство от искажений дара! – всхлипывает сиделка. – Как подорожник и пиявки!..

Прекрасное сравнение, сразу в точку! Особенно с учетом того, что Степанов этих пиявок боится!

Сиделка знала, что врач не назначал сухой лед больному. Поэтому и покупала сама.

– А деньги? Вам за это платили?

Женщина объясняет: деньги ей дали вперед. Сулили заплатить еще столько же после завершения курса «восстановления дара». Предупредили – не говорить о процедурах врачу и мне, молодой жене. Мы, якобы, городские, ничего в этом не понимаем и только настроим Степанова против лечения.

– Прекрасно, просто прекрасно! – я нервно нарезаю круги по палате, а в глазах сиделки плещется ужас. – А сам Степанов? Ему тоже велели не говорить?

Сиделка рассказывает, что такого поручения не было.