К нам едет… Ревизор! - Валерий Александрович Гуров

Я даже не стал делать паузы.

— Прямо сейчас, — сказал я.

— Сейчас?.. — сказала Настя неуверенно. — Боюсь, что мы сможем выбраться отсюда только к вечеру. У меня своей повозки нет, как вы понимаете. Обычно я хожу в поместье Кулагиных, там живёт наш добрый сосед, старый друг отца. Он порою помогает: если нужно, посылает людей или даёт повозку, чтобы добраться до города.

Я выслушал её и покачал головой.

— В этом нет нужды. Извозчик, что привёз меня сюда, стоит и ждёт. Я заплатил ему за простой, так что он никуда не денется. Если вы соберётесь быстро, то уже через час мы можем быть в городе.

Настя удивлённо посмотрела на меня, словно не сразу поверила, что всё может решиться так просто.

— Тогда… тогда я постараюсь собраться как можно быстрее. Мне только Мите дать лекарство и…

Девчонка, не став даже договаривать, видя, что я вполне её понял, поднялась из-за стола и ушла в дом, а я, чтобы не мешать, вышел во двор и неторопливо прошёлся по поместью. Запустение чувствовалось особенно остро, если смотреть на все вблизи. Едва не заваливавшиеся сараи, покосившийся плетень… все следы былого благополучия, останки хозяйства, теперь существовавшего лишь по инерции.

Я как раз обходил старый амбар, когда заметил какого-то мужика, вдруг вышедшего из-за угла. Он нёс в руках узелок и, увидев меня, сразу напрягся. Взгляд скользнул по мне и отчего-то из всех предметов задержался именно на топоре, оставленном у поленницы. Он шагнул ближе.

— Вы кто ж такой, барин? — спросил он хмуро. — Если вы пришли сударыню обижать, то знайте, что в обиду я её не дам.

— Я не за тем здесь, любезный, — объяснил я, как мог мирно, но уверенно. — Я тут по делу и вреда не желаю.

Мужик нахмурился, изучая меня, потом все же немного расслабился.

— Оно и видно… — пробормотал он. — Я-то спросить должен был.

Разговорившись, мужик сам пояснил, кто он такой. Оказалось, бывший крепостной Филипповых, отпущенный ещё до реформы, но так и обретавшийся где-то тут, поблизости. Мужик приносил Анастасии еду, помогал чем мог по хозяйству, иногда чинил забор или крышу. Даже не в заработок, а потому что уважал её отца и не мог оставить его детей на произвол судьбы.

— Она ведь на моих глазах росла, — признался он, вздыхая. — Добрая была девчонка, да и сейчас такая же, только барышня уж. Да тяжело Анастасии Григорьевне одной всё это тянуть.

Мужик посмотрел в сторону дома с тревогой и какой-то упрямой заботой. Мне же стало ясно, что у девчонки ещё оставались люди, готовые за неё держаться. А значит, у Насти был шанс, если только мы успеем им воспользоваться.

— А теперь этот ирод и вовсе решил погубить детей барина, — зло сплюнул старик. — Род известь покушается.

— Что вы имеете в виду? — спросил я, делая вид, что не понимаю, о чем речь.

— Раньше-то всё было просто. Не любил Ефим братца своего — да и Бог с ним. А теперь… — старик махнул рукой. — Теперь всё как по писаному: бумаги, суды, запреты… лекарства и те не дают. Душат, чтоб Филипповы сами на колени встали. Я бы его, подлюку, — мужик посмотрел на свои руки. — Вот этими же руками удавил, ей-богу!

Я кивнул, словно бы соглашаясь.

— Бог его, такого беса грешного, поймет ведь — за копейку, падла, удавиться. Вон цирк-то нынче хоть пустили… Так и то ж, не погнали б.

— А раньше не пускали? — уточнил я, хотя ответ знал заранее.

— Да и не пускали, — отрезал он. — Говорили: «воля головы».

Мужик сплюнул в сторону, зло и презрительно.

— А теперь, значит, опять можно. Вот же ж душегуб… тить его туды!

Выговорившись, мужик посмотрел на меня внимательно.

— А вы, барин, кстати… чего ж здесь делаете?

Я не стал юлить.

— С Анастасией Григорьевной познакомился. Пригласил её сходить в цирк, — пояснил я.

Старик усмехнулся краешком рта.

— Так это, значит, ваша-то повозка у въезда стоит? Извозчик, гадёныш, мне не признаётся, зачем приехал.

— Моя, — подтвердил я.

— Ну и правильно делает, извозчик-то, — вздохнул старик. — Язык за зубами держит — дольше проживёт. Совсем Настеньку извели… все от неё отвернулись, все бросили…

В этот момент дверь распахнулась, и на крыльцо вышла сама Анастасия.

Я, признаться, не сразу узнал девчонку.

Рабочая одежда исчезла, и вместо неё на ней было хоть и простое, но аккуратное платье тёмно-синего сукна, подпоясанное узким ремешком. Рукава длинные, ворот закрытый, но украшен всё же ниткой бус. Всё скромно, по-уездному, но сидело это одеяние на ней удивительно ладно. Волосы были убраны под шляпку, из-под которой выбивались тёмные пряди, а лицо… лицо будто ожило и сияло красотой.

Увидев старика, девчонка на мгновение замерла, а потом буквально бросилась к нему.

— Дядя Прохор! — выдохнула она и обняла старика крепко, по-настоящему.

Мужик сначала растерялся, потом неловко обнял её в ответ, отвернув лицо, чтобы скрыть внезапно навернувшиеся слёзы.

— Ну что ты, что ты… — пробормотал он, хрипло кашлянув. — Совсем взрослая стала, Настенька…

Девчонка улыбалась, и в этой улыбке были только благодарность и тепло.

Мужик же протянул Насте тот небольшой холщовый мешочек, туго перевязанный бечёвкой, что был у него в руках.

— Вот, барышня… — сказал он. — Я вам принёс. Вы только не отказывайтесь.

Анастасия хотела было возразить, но старик тут же поднял ладонь, останавливая её.

— А вы не отвлекайтесь, — продолжил он уже мягче. — Я сам всё положу, куда надо. А вы ступайте, развейтесь. Не грех это. Да и… — он замялся, — не помешает вам.

Она снова шагнула к нему и обняла крепко, по-детски, уткнувшись лбом ему в плечо. Старик неловко похлопал её по спине, потом отстранился, чтобы не хлюпать носом при постороннем.

— Идите, идите, — пробормотал он. — Я к мальцу зайду, погляжу, как он там.

Мужик развернулся и, не оглядываясь, пошёл к дому, чуть сутулясь. Анастасия лишь проводила его взглядом и осталась рядом со мной.

— Вы необыкновенно милы, Анастасия Григорьевна, — сказал я, чтобы поднять ей настроение.

Девчонка вздрогнула, словно не сразу поняла, что обращаются к ней, затем слегка покраснела и опустила глаза.

— Благодарю… — произнесла она тихо. — Я уж и забыла, когда мне такое говорили.

Мы пошли к повозке по утоптанной колее. Еще на половине пути я понял, что что-то не так — у въезда было пусто. Там, где ещё недавно стояла лошадь и темнела знакомая повозка, теперь осталась лишь вмятая